Свеча у иконы горела ровно, без единой вспышки — в покоях не было сквозняков. Воздух стоял густой, пропитанный ладаном и чем-то ещё, едва уловимым: смесью разогретого металла и масла для сочленений.
Императрица сидела в резном кресле, выпрямив спину. Тёмное платье с высокой горловиной закрывало шею до самого подбородка, золотая нить вышивки тускло мерцала в боковом свете. Её венец — массивный ободок из воронёной стали, одновременно напоминавший кокошник и боевой шлем — был чуть смещён назад, открывая высокий лоб.
Она не двигалась. Механические руки покоились на подлокотниках. Суставы пальцев — миниатюрные шестерни и поршни, покрытые гравировкой, — были неподвижны. Можно было принять её за изваяние, если бы не глаза: тёмные, живые, они смотрели на икону, но видели что-то за её пределами.
Рядом, чуть позади, стоял император. Чёрная броня облегала торс, на грудной панели мягко пульсировал индикатор — синий, размеренный, как сердцебиение спящего. Он не касался оружия, но ладони в усиленных перчатках были сжаты. На поясе тихо гудели модули связи и жизнеобеспечения.
Тишина между ними была не пустой. Она была наполнена тем, что не требовало слов.
Скрипнула половица — император чуть сместил вес. Императрица не обернулась, но её пальцы ожили: один, указательный, мягко отбил по дереву короткую дробь.
— Ты снова не спишь, — сказал он. Не спросил.
Она медленно повернула голову. Венец качнулся, поймав отблеск свечи, и по стене пробежал холодный зайчик.
— Я молюсь.
Он посмотрел на икону, потом на её руки. На гравированных суставах темнели буквы — кириллица, слова молитвы, вытравленные прямо в металле.
— За нас?
Она чуть склонила голову, и в этом движении не было ни покорности, ни вызова. Только усталость. И что-то ещё, глубоко запрятанное.
— За тех, кто уже не может.
Диспетчерская башня Восточного округа встретила капитана Мирона Ветрова привычным запахом: смесью разогретого воска от оплывающих свечей, машинного масла и угольной пыли, которую не мог вытянуть ни один фильтр. Он поднялся по винтовой лестнице, не касаясь перил — механическая кисть правой руки оставляла на меди тёмные полосы окисла, и уборщики жаловались. За тридцать лет службы Ветров так и не привык к протезу, хотя тот был изготовлен лучшими мастерами Империи: пальцы гнулись плавно, суставы не скрипели, а на запястье темнела гравировка — охранная молитва святителю Николаю, покровителю всех, кто ходит небесными путями.
Он получил этот протез после аварии на старом дирижабле, когда лопнул газовый клапан и струя обожжённого пара превратила живую плоть в уголь. Тогда ему было тридцать два, и он думал, что служба кончена. Но Империя не списывала опытных пилотов — Империя заменяла сломанное железом и возвращала в строй. Так было всегда. Так будет всегда, как любил повторять старый император, упокой Господь его душу.
