Глава 1. Отрицание глубины
Свет звезды, чьё имя я отказался запоминать, сочился сквозь треснувший иллюминатор, словно яичный желток. Где-то в двадцати метрах от моего шлема, в таких же искореженных обломках, лежал он. Дракон. Жабоглазый, с кожей цвета пережжённой карамели. Враг.
Я знал, что если он откроет глаза, мне придется убить его. Не из-за ненависти - ненависть требует слишком много энергии, а кислородная смесь в баллонах заканчивалась. Из-за простейшей геометрии: два живых организма в одном радиусе выживания обречены делить воздух. А воздух, как сказали бы древние на моей умирающей Земле, не резиновый.
В учебке нам показывали их анатомию, как рисунок мелом на доске. «Позвоночник Д-7, уязвим для колющего удара». На плакатах они выглядели даже забавно, как ожившие динозавры, ошибка эволюции. Но вживую, когда до тебя долетает утробный запах чужого страха - смесь мускуса и разогретого сланца, - все эти схемы превращаются в труху, как этот чёртов бортовой журнал в моих руках.
Я ждал пробуждения дракона, сжимая обломок титановой стойки. Молился, чтобы он умер во сне. Моя молитва была не обращена к Богу, потому что Бог покинул эти сектора галактики. Я молился термодинамике, энтропии, чему угодно, что могло остановить сердце этого существа без моего участия. Я боялся не убийства. Я боялся взгляда, который обязательно случится «до».
Он открыл глаза.
Не свои. У него их было два, но сейчас - три. Третий, внутренний, смещённый в инфракрасный спектр, смотрел сквозь мою кожу, прямо в лимбическую систему мозга. Драконы не просто видят тепло. Они видят стыд. Они видят дрожь, когда человек вспоминает сброшенную на их колонию бомбу.
- Тал-ман, - прохрипел он. Это не было ни приветствием, ни проклятием. Это был диагноз. Его гортанный диалект звучал так, будто скалы перемалывают сами себя в песок.
- Заткнись, - ответил я. Это было всё, что я знал из их языка. Гениальная лингвистическая программа Альянса.
И мы остались вдвоём. Не на планете, не в космосе, а в каком-то преддверии, где температура плавила пластик, а через минуту покрывала стены инеем. Планета, словно больной лихорадкой пациент, металась между жаром и ознобом. Это был не просто климат. Это было отражение моего сознания, разорванного между паникой и яростью, и его - замороженного в своей тысячелетней мудрости.
- Ты хочешь убить меня, - сказал он. Утверждение.
- Хочу, - солгал я. Я не хотел и не не хотел. Я был функцией. Инструментом войны.
- Это оттого, что ты видишь только поверхность, - он с трудом пошевелил когтистой рукой, покрытой засохшей слизью. - У тебя монокулярное зрение духа. Ты смотришь в бинокль, Корвус. Ты видишь только одну точку. Сейчас эта точка - мой затылок. Но Талман требует глубины резкости.
