Дорога никогда не забывает тех, кто ступил на неё с
пустыми руками. Она ждёт, чтобы вложить в ладонь либо монету, либо кость.
Он пришёл в себя от запаха. Не от боли, не от звука — именно от запаха. Смесь горелого машинного масла, старой крови и ещё чего-то сладковатого, похожего на дешёвые духи, которыми в былые времена заливали покойников, чтобы родственники не слишком морщились на похоронах.
Сознание возвращалось порциями, как сигнал на дырявом экране. Сначала — тактильные ощущения: под спиной что-то твёрдое, ребристое, с металлическим холодом, проникающим сквозь ткань. Потом — слух: ветер, но не обычный, а какой-то свистящий, сухой, будто воздух фильтровали через наждак. И только затем — зрение. Веки дрогнули, и в глазницы ворвался мутный сумеречный свет, лишённый источника.
Он лежал на спине и смотрел в днище перевёрнутого автомобиля.
Точнее — катафалка. Гнутый кузов, когда-то чёрный, теперь облупившийся до красной ржавчины, торчал колёсами вверх, похожий на дохлого жука. Над ним нависали куски арматуры, изогнутые в причудливых судорогах, словно металл попытался сбежать от аварии, но не успел.
Он сел. Ноги слушались, руки тоже. Кое-как, с хрустом, как старый механизм после смазки. Сел — и огляделся.
Вокруг простиралась дорога. Широченная, многополосная трасса, но покрытие её превратилось в мозаику из растрескавшегося асфальта, из которого лезли сухие, серые сорняки, тянущиеся к небу, словно пальцы утопленников. По обочинам громоздились остовы машин, спрессованные временем в чудовищные арт-объекты постапокалипсиса. Кое-где из-под колёсных дисков выглядывали кости — человеческие или звериные, он не стал уточнять: ему было плевать, чьи именно, лишь бы они не лезли в карманы.
Карманы.
Он машинально похлопал по бокам куртки. Левая пуста — только дыра, пропущенная ржавым гвоздём. Правая — нащупала что-то твёрдое, холодное, круглое. Он вытащил находку на свет.
Медальон. Старый, потёртый металл, на ощупь напоминающий свинец, но легче. На цепочке, которая, судя по всему, была когда-то серебряной, а теперь потемнела до черноты. В центре — выпуклый, мутный глаз. Настоящий, высушенный, с радужкой странного желтоватого оттенка, который бывает у сов или у мёртвых собак. Глаз смотрел на него с немым укором, словно говоря: «Ну, ты и попал, приятель».
Он хотел швырнуть медальон в кусты, но тот вдруг нагрелся. И не просто нагрелся — он пульсировал, как второе сердце, и от него побежали по руке тонкие нити электрического разряда, не больно, а щекотно, но настырно.
— Отвали, — сказал он вслух. Голос оказался низким, хриплым, с хрипотцой — похоже, он не пил уже несколько дней, а может, и недель.
