Старый замок стоял на скале, как забытая чашка на краю стола, которую боятся сдвинуть, чтобы не разбудить тех, кто под ней спит. Каменные стены покрылись мхом так густо, что казалось — замок отращивает себе шубу на зиму, хотя зимы в этих краях не помнили даже призраки. Окна-бойницы смотрели на мир тёмными глазницами, и в них давно не зажигали свет, потому что свет отсюда не выходил. Только входил. Вместе с любопытными путниками, которые верили, что старое здание может быть просто старым зданием.
Но оно не было.
Призраки, населявшие замок, не имели ни лиц, ни голосов — только шепот, похожий на шуршание гербария или шелест давно не открываемых страниц. Они радовались каждому гостю. Не потому что были гостеприимными, а потому что им было скучно. А призракам, которые живут в камне тысячелетия, скука страшнее любого проклятия.
В самом глубоком зале, там, где пол был выложен плитами, помнившими шаги рыцарей, а потолок терялся в темноте, стояло Зеркало. Не то, в которое смотрятся, поправляя причёску. Другое. Старое, с потускневшей амальгамой, в массивной раме из чёрного дерева, на которой кто-то когда-то вырезал вязь, похожую то ли на имена, то ли на заклинания. Зеркало не отражало действительность. Оно показывало прошлое, будущее, а чаще всего — то, чего вообще не было, но могло бы быть, если бы кто-то сделал неправильный выбор.
За этим зеркалом, в пространстве, где нет ни воздуха, ни времени, уже восемь лет жила Лина. Ей было восемнадцать. Всегда восемнадцать. Потому что в Зазеркалье не стареют — просто забывают, что такое утро.
***
Она сидела на полу, поджав ноги, и смотрела в комнату по ту сторону стекла. Там, в главном зале замка, было пусто. Только призраки иногда проплывали неспешно и исчезали в стенах. Только пыль танцевала в тонком луче солнца, пробившемся сквозь единственное окно, которое ещё пропускало свет.
Лина поёрзала, и вязаная туника, когда-то облегавшая её как вторая кожа, немедленно съехала с плеча. Ворот сполз, обнажив родинку под ключицей — ту самую, которую мама в детстве называла «поцелуйчиком». Длинный кардиган цвета мокрого асфальта, накинутый сверху, потускнел и стал цвета сизого пепла. Когда-то у него было четыре пуговицы из тёмного дерева. Теперь — три. От четвёртой осталась только нитка и воспоминание: Лина лупила кардиганом по стеклу, пытаясь докричаться до очередного туриста, который сбежал, смешно перебирая ногами. Пуговица раскололась и осыпалась в небытие.
Джинсы - тёмно-синие скинни, в которых она шагнула в зеркало, выцвели до бледно-сизого. Колени протерлись и на одном — левом, зияла прореха. На правом колене красовалась кривая заплатка из куска подола кардигана — в постоянном сумраке Зазеркалья Лина научилась шить вслепую. С трудом, вытягивания каждый стежок из собственных нервов. Получалось неаккуратно, но держалось.
