Запах стерильности ударил в ноздри раньше, чем автоматические двери успели разъехаться в стороны. Не того клинического, больничного, а сладковато-озонового — смеси ионизированного воздуха, антистатических покрытий и майларовой изоляции, которой были обмотаны километры медных кабелей. Полы здесь мыли три раза в смену специальным составом, оставлявшим после себя липкую, зеркальную гладь, в которой отражались ребристые панели серверных стоек. Стойки стояли ровными рядами, как надгробья в компьютерном некрополе, и гудели ровно, монотонно — частота 50 герц, питание, и 40 герц — вентиляция.
Илья Нестеров ненавидел этот звук. 40 герц — это был звук, под который умирала его жена в палате интенсивной терапии три года назад. Там тоже гудели вентиляторы системы охлаждения, и он тогда стоял у стены, прижавшись лопатками к холодному кафелю, и слышал, как врач говорит: «Отключайте, она мучается». Он не отключил. И она умерла сама, через три часа. С тех пор 40 герц — это был его личный триггер, но он научился не вздрагивать. Научился дышать сквозь звук.
Он шагнул в главный холл. Освещение здесь было особенным — не люминесцентным, мертвенным, а мягким, теплым, с цветовой температурой 2700 Кельвинов, которая якобы снижала утомляемость глаз. В центре холла стояла стойка охраны — монолит из черного закаленного стекла, за которым сидел дежурный. Парень, лет двадцати пяти, с узкими, типично корейскими глазами, но на удивление светлой, почти рыжеватой щетиной на подбородке — генетический привет от деда-американца, который служил здесь во времена Корейской войны. На бейдже значилось: «Пак Чон Су, смена А». Пак жевал жвачку, и челюсть его двигалась ритмично, как поршень, — каждые три секунды вверх-вниз, вверх-вниз. На коленях у него лежал планшет, на экране которого шел дорамный сериал с субтитрами. Он поднял глаза на Нестерова, и в них мелькнула узнаваемая усталость — не от работы, а от бесконечности, от того, что в дата-центре время текло иначе, замедленно, как патока.
— Господин следователь, — Пак Чон Су говорил с легким, певучим акцентом, растягивая гласные, — начальник охраны Морозов предупредил. Вас ждут в секторе R-7. Я провожу.
Он встал из-за стойки. Пак был высоким для корейца — метр восемьдесят три, и сутулился, как будто всю жизнь прятался от низких притолок. Его форменная рубашка — темно-синяя, с логотипом «Колосс-2» на левом рукаве — была застегнута на все пуговицы, но воротник расстегнут, и виднелась белая майка-алкоголичка, которую он носил под формой уже третьи сутки, судя по желтоватому оттенку у ворота. На поясе у него висела рация — старая, «Motorola» с потертым корпусом, — и связка ключей, звеневшая при каждом шаге, как колокольчик на шее у кота.
