Я стоял возле арки городских ворот, удерживая в руке ужасно тяжелый, металлический, кованный фонарь. Снял его с крюка, вмонтированного в ограду, внимательно изучая здоровенную дыру, пробитую в каменной кладке, и задумчиво постукивая пальцами по подбородку. Ворота находились на северо-западной окраине города Тарьяр. Вокруг простирался дремучий, непроходимый лес, заваленный буреломом, — Гиблая дубрава. Его пересекали по диагонали два глубоких оврага. В одном из них, который поближе к городу, не так давно (всего-то несколько лет назад), обнаружился родник. Одинокая дорога, ведущая через ворота никогда не пользовалась особым расположением торговцев и приезжих; она была старая, заросшая чахлой сорной травой. После прошлогодних сильных ливней немалую её часть поглотило лесное болото, чуть ли не втрое увеличившееся в размере. Зато местные жители повадились ходить за водой на родник — безопасно, ведь чужие к этим воротам забредали окольными путями лишь изредка. Родник с чистой, ледяной водой сбегал по камням у подножия невысокого холма и протекал по дну одного из оврагов, теряясь в расщелине, заросшей колючим кустарником. В отсутствие угроз стража вспоминала о своих обязанностях лишь при появлении начальства или чинов из сыскного отдела.
Неловко опустив фонарь, я растер предплечье, онемевшее от его веса, и внимательно осмотрел землю у ворот и уходящую в густую темень леса дорогу — никаких намёков на то, каким образом и кто проделал эту дыру. Камень кладки-то был в треть метра толщиной, а дыра, надо сказать, удивляла глубиной и шириной. Неподалёку, у высоченной ограды, ютилась кривоватая сторожка стражей. Стены её заросли диким виноградом и вьюнком до покрытой пятнами сырости черепичной крыши так сильно, что сквозь ветви и листья из окон едва просматривалась окружающая территория. На деревянных, наструганных ступенях, прислонённые к перилам, стояли две длинные палки с коваными наконечниками — можно сказать, грозное оружие — и пара стоптанных старых сапог. Сбоку на одном гвозде висела деревянная вывеска с надписью от руки, сделанной белой краской: «Стража».
Сейчас эти самые стражи растерянно топтались рядом со мной, морщась при свете фонаря и полной луны, с очумелыми физиономиями, сонные, в измятой форменной одежде не первой свежести: просторная рубаха, короткая куртка из тонкой кожи и холщовые брюки, заправленные в сапоги. Буквально четверть часа назад я нашёл их спящими в небольшой, захламлённой всякой всячиной комнате сторожки, где они возлежали на полу в весьма неудобных позах. Разбудить их мне удалось, хоть и далеко не сразу, а вот вернуть нормальное восприятие реальности пока нет! Они не могли ответить, почему уснули на посту, но утверждали, что практиковали здоровый сон на рабочем месте не по собственному почину. Ну, положим, найти причину их состояния было делом несложным. От кувшина с мятным квасом, стоявшего на столе в комнате, отчётливо тянуло сонным настоем. Сей состав вошёл в обращение у местных аптекарей, промышляющих продажей подобного рода зелий в обход правил, совсем недавно. Зато до стражей дальних ворот известие о нём дошло во вполне осязаемой форме, изучили, можно сказать, состав опытным путём. Ох, и эта доблесть и гордость городского участка стражей, судя по последнему наградному листу, м-да.
