Молодой дворф лет тридцати сидел за письменным столом в кабинете своей квартиры. Стены были отделаны деревянными панелями — конечно, не дерево, а лишь его реплика, но всё же у многих дворфов не было и такого. Кресло поскрипывало под ним, когда он менял позу — старый механизм, давно просивший смазки, но он не замечал этого.
За окном, расположенным у него за спиной, жил своей жизнью «Прозрение» — научный город Сатурна. Сотни огней, гравитационные артерии, мосты, переброшенные между куполами. Здесь обитала вся имперская научная элита. Здесь он когда-то родился. Или был создан. Он всё ещё путал эти понятия.
Дом пролистывал пожелтевшие листы бумаги, которые обнаружил в своём сейфе. Код он, на удивление, не забыл. В отличие от всего остального.
Бумага шуршала под пальцами — сухая, ломкая, с запахом времени. Некоторые страницы крошились по краям, и он переворачивал их с осторожностью, словно работал с уликами. Он вёл себя абсолютно безрассудно, не задумываясь о риске. Его пробудили всего две недели назад, и за это время он уже успел совершить десяток преступлений, сам того не замечая. Хотя здесь многие вели себя как хотели — единственное, что от них ожидалось, это новые изобретения и открытия. Ему сказали, что он — глава группы физических исследований фундаментальных наук.
То, что он читал, казалось ему чуждым. Голосом другой жизни. Он не верил, что это — его слова.
«Я боюсь. Я боюсь больше всего на свете. Города, „Ока“, своих коллег и главное — ошибок. Ошибка может стоить мне всего».
Дом оторвал взгляд от страницы. Нет, он не узнавал себя в этих строчках.
Да, страх был в каждой строчке дневника. Но это был страх какого-то другого дворфа. Не его.
— Не его, — повторил он вслух, и голос прозвучал глухо в тишине кабинета.
Он продолжал читать, но это всё равно не могло напомнить ему того, что было в той, другой жизни. Он узнал, ради чего трудился и почему его отправили в крио. Как ему сказали — на 168 лет. Сейчас 2999. Уснул он в 2831-м. Но почему? Надо будет спросить у доктора, который пытается пробудить его память. Или у коллег в лаборатории, куда он приходил, но не знал, какие отдавать приказы и какие вообще исследования они сейчас ведут.
На последнем сеансе доктор спрашивал об этих дневниках: «Они будоражат ваше спящее „я“ где-то внутри?» Он не знал, что ответить. «Я» внутри было пусто. Как комната, из которой вынесли всю мебель.
Он протянул руку и взял со стола кружку с горячим напитком. Здесь его пили все. Отвратительное пойло — горячий эль. И без того крепкий напиток разогревали до кипения. Дом сделал глоток, сморщился — горько, обжигающе, с привкусом дрожжей и хмеля, — но послевкусие ему понравилось. Он сделал ещё глоток и поставил кружку на стол, обхватив её ладонями, грея пальцы.
