Глава 1: Пробуждение после тишины
Первым чувством стало обжигающее, режущее, абсолютно белое ничто. Оно не было ни светом, ни тьмой. Оно было отсутствием всего. Отсутствием звука, запаха, тактильных ощущений. Даже отсутствием самой себя. Это был вакуум, не космический, а затягивающий в воронку небытия, где стиралась грань между «я» и «ничто». В этом состоянии не было времени, не было мысли, был только чистый, неформулируемый ужас забвения.
Потом из этого белого ничто медленно, как сквозь густой-густой мед, начали проступать обрывки. Первым прорвался звук. Глухой, ритмичный, навязчивый стук. Тук-тук. Тук-тук. Он был где-то очень близко, но в то же время бесконечно далеко, словно доносился из другой вселенной. Он был единственной ниточкой, связывающей ее с реальностью, тонким мостиком над пропастью небытия, и она инстинктивно, всеми силами своего затуманенного сознания ухватилась за него, пытаясь понять, что это, откуда этот звук, этот настойчивый, живой ритм.
Тук-тук. Тук-тук.
И вдруг — осознание. Оно пришло не как мысль, а как чувство. Физическое ощущение тяжести в груди, мышечное сокращение где-то в глубине, смутная вибрация, отдающаяся в каждой клеточке. Она была. Она существовала. И этот стук — это ее собственное сердце. Оно билось. Настойчиво, упрямо, вопреки всему. Это был самый главный звук на свете.
За сердцем последовало дыхание. Оно было чужим, прерывистым, но своим. Затем обоняние. Резкий, химический запах заполнил ноздри, пробиваясь сквозь пелену бессознательности. Антисептик, отбеливатель, что-то еще, сладковатое и неприятное, приторный запах стерильности и болезни. Запах больницы. Знакомый и пугающий. Он вызывал смутные, обрывочные ассоциации с детскими страхами и взрослой тревогой.
Она попыталась открыть глаза. Веки были свинцовыми, неподъемными, будто кто-то приклеил их намертво. Мышцы не слушались, отвечая на психический импульс лишь слабой, почти незаметной дрожью. Паника, тихая и ползучая, как утренний туман, стала подбираться к краям сознания, грозя поглотить его вновь. Где я? Что случилось? Почему я не могу пошевелиться? Вопросы, лишенные словесной формы, метались в замкнутом пространстве ее разума.
С внутренним усилием, которое отозвалось ноющей, глубокой болью во всем теле, будто она поднимала неподъемную тяжесть, она заставила веки дрогнуть. Ресницы слиплись, склеенные сном и каплями лекарств. Мир предстал перед ней размытым, затянутым молочной пеленой, лишенным четких контуров. Яркий, искусственный свет резанул по сетчатке, заставив снова зажмуриться от внезапной, резкой боли в висках. Она моргнула несколько раз, заставляя глаза сфокусироваться, медленно, терпеливо, учась видеть заново.
