Ветер, прилетевший с восточных отрогов Ярого Хребта, пах талым снегом, прелой прошлогодней хвоей и чем-то неуловимо тревожным — тем особым запахом пробуждающейся земли, который всегда предшествует настоящей весне, но в котором опытный нос легко улавливает нотки гнили, запоздалых заморозков и звериной тоски. Солнцестояние миновало уже две полных седмицы, отмерив свой срок по древним каменным кругам, что стояли на Лысой плеши выше границы леса, однако в здешних предгорьях, где отвесные скалы даже в разгар лета хранили в своих трещинах слежавшийся, почерневший лёд, весна всегда задерживалась, медлила, будто невеста, которая боится переступить порог чужого дома. Она цеплялась ледяными когтями за каждую расщелину, выла по ночам голодной волчицей и не желала уступать законное место теплу, свету и молодой зелени. Но сегодня, в день её, Лиары, двадцатой весны, солнце каким-то чудом всё же пробило плотную пелену утреннего тумана, и весь лес вокруг внезапно зазвенел, запел, заискрился миллионами хрустальных капель, срывавшихся с отяжелевших ветвей, — будто сама природа, извечная и равнодушная ко всем людским праздникам, на этот раз решила сделать ей персональный, особенный, ни на что не похожий подарок.
Лиара медленно, очень медленно, как учил отец ещё в те далёкие времена, когда она едва доставала макушкой до его колена, натянула тетиву, чувствуя, как знакомая, почти родная дрожь перетекает от напряжённой кисти через запястье, локоть, плечо и дальше, куда-то в глубину тела, в самый центр существа, туда, где, по поверьям Пограничного клана, обитала охотничья душа — не та, что уходит после смерти к Праотцам, а та, что дана человеку от зверя и что умирает вместе с телом. Лук, собственноручно вырезанный ею три года назад из цельного ребра древнего ясеня, погибшего от удара молнии на Кукушкином утёсе, тихо, едва слышно пел под пальцами — он всегда начинал петь перед хорошим, верным выстрелом, и эта странная музыка, похожая на далёкий звон комариной стаи, была вернейшей приметой того, что стрела не пролетит мимо. Девушка прищурилась, по-кошачьи сузив зрачки, и поймала в крошечной прорези костяного прицела, примотанного к луку сухожилиями, бок огромного, невиданно красивого серебристого оленя. Зверь стоял в полусотне шагов от неё, на залитой солнцем крохотной прогалине, и, ничего не подозревая, не чуя смертельной опасности, безмятежно обгладывал молодые, клейкие, ещё не до конца распустившиеся побеги с раскидистого куста дикого боярышника. Его рога, пока ещё мягкие, налитые кровью, покрытые нежным сероватым бархатом, ловили косые лучи восходящего солнца и сами, казалось, светились изнутри — два ветвистых, переливающихся перламутром светильника, венчавших гордую голову лесного великана.
