Таверна «Под Мухомором» была заведением легендарным, не в том смысле, в каком легендарны древние замки или поля великих битв, а в том, сугубо гномьем, когда половина жителей Цветущего Леса может рассказать историю о том, как именно здесь, на этом самом дубовом стуле, чей-то дед проиграл в кости фамильный шлем, а вон в том углу тролль однажды так растрогался от собственной игры на губной гармошке, что его на три дня развезло и он говорил исключительно стихами...
Стены таверны, сложенные из цельных дубовых бревен, были прокопчены ровно настолько, чтобы казаться уютными, но не настолько, чтобы быть бельмом в глазах санитарной комиссии. Вдоль стен стояли бочонки с брагой, сидром и чем-то таким, что Брунгильда Правописная называла «экспериментальным продуктом» и подписывала сбоку черепом со скрещенными костями. Над стойкой, на почетном месте, висела та самая шишка, которой Инфернус Азраилович Искрометов пробил мишень навылет в финале турнира, — теперь она была покрыта лаком и служила талисманом гномьего заведения.
За стойкой, как обычно, возвышался Рубин Куйский.
Сегодня он был в простом, но чертовски удобном фартуке из кожи, надетом поверх неизменной клетчатой рубахи. Борода его была распущена и сейчас лежала на груди, как кипящая лава — такая же рыжая с проседью, густая и совершенно неукротимая. Он протирал кружки — занятие, которое Рубин, как председатель комитета по культурному досугу, находил глубоко и достаточно медитативным.
— Так-с, — бормотал он себе под нос, натирая и без того блестящую кружку куском фланели, — что мы имеем? Вторник. Вечер. По вторникам у нас что? По вторникам у нас философская дискуссия господина Филина с самим собой. Ему два сидра и сушеных мышей. Мыши, кстати, почти закончились. Заказать у ежей? Хотя они линяют, им не до заготовок... Ладно, это терпит до пятницы...
Звякнул колокольчик над входной дверью, сплетенный из конского волоса и сухих бубенчиков сон-цветов — давнишняя идея Вересковой Росинки: «Чтобы гости чувствовали себя желанными еще до того, как переступят порог». Рубин поднял глаза, готовый гаркнуть приветствие, — и неожиданно замер.
В дверях стояла незнакомка.
Она была миниатюрной — пожалуй, даже ниже Росинки, но сложена ладно, как маленький, но отлично выкованный механизм. Одежда на ней была... странная. Дорожный плащ из тончайшей, почти прозрачной ткани с легким алым отливом, а под ним — что-то черное, облегающее. На плечах, в тех местах, где у фей были бы крылья, ткань собиралась в две аккуратные выпуклости — то ли какая-то конструктивная особенность костюма, то ли... что-то иное. Волосы цвета полированного каштана были собраны в тугой узел на затылке и заколоты шпилькой в виде крошечной божьей коровки. Глаза — большие, блестящие, совершенно черные, без белков — смотрели на мир с выражением крайней степени собранности и недоверия.
