Глава 1. Последнее задание
Холод в Трайне был иным.
Не тот, что у меня на севере — яростный, чистый, сшибающий с ног ураганным ветром, зато честный. Северный холод не притворялся: он говорил тебе в лицо — умрёшь или выживешь — и шёл дальше, не оборачиваясь. Здешний холод был коварным. Он подкрадывался тихо, просачивался сквозь самые мелкие щели в старых стенах Академии Нерейд, цеплялся острыми кристалликами за плащ, пробирался под шерстяную подкладку и кусал кожу тоскливой, назойливой сыростью. Он не убивал. Он выживал из тебя волю — по капле, день за днём, вежливо, как всё здешнее.
Придворный холод. Вежливый и убийственный.
Я затянула шнуровку на протёртом дорожном сапоге до последней дырки, до хруста кожи, и последний раз окинула взглядом келью, где провела шесть лет. Голая койка. Стол, испещрённый царапинами от чертёжных циркулей — мой след на этом мире, потому что имя я тут почти никогда не выводила. Полка со свитками по биомантии и гербалистике, упакованными так аккуратно, будто я везла не конспекты, а прах предков. Ничего лишнего. Ничего, что говорило бы: здесь жила Раннануэльтан Снегобуйная.
Кроме, пожалуй, горсти засушенных морозных ягод в мешочке из оленьего меха, висевшего у изголовья. Мать сшила этот мешочек, когда мне было десять, и сказывала, что ягоды отгоняют тоску. Тогда я смеялась. Сейчас тоскливые ягоды были единственным, что я брала с севера.
Пахло пылью, пергаментом и прощанием.
Путёвка — тяжёлый свиток с сургучной печатью размером в ладонь — жгла карман сквозь толстую ткань. Я вытащила её в сотый раз и перечитала в сотый раз, будто за ночь могла поменяться слова: «Практика в Королевской оранжерее дворца Трайна. Факультет магии Земли и Жизни. Срок — до Новогоднего бала».
Моя награда. Мой приговор. Высшая честь для выпускницы Нерейд — и всем известно, какая это честь: никто из местных наставников не взялся бы за Северную оранжерею и за воловую цену. Её доверили — то ли в насмешку, то ли в отчаянии — мне. Чужой с севера, с магией, которую здесь в деликатных аудиториях называли «грубой», а в курилках — «неотёсанной, как её родня».
Дверь кельи затворилась за мной со звуком, от которого по позвоночнику прошёл мороз. Шесть лет — одним звуком.
Дорога до дворца была пыткой.
Трайн встретил меня колючим снегом, мелким и злым, — не северной пургой, а какой-то злобной моросьей наизнанку, лезущей за воротник и тающей на коже. Город жил: по улицам скрипели повозки, над крышами дымил печной чад, торговцы с покрасневшими лицами выкрикивали цены на солёную рыбу и вяленую дичь, мальчишки швырялись снежками под ноги прохожим. Обычный большой город в обычный декабрьский день. Но меня, выросшую там, где до ближайшего соседа — три дня пути, от этой человеческой густоты ломило зубы, как от слишком сладкого.
