Мир между двумя королевствами был заключён недавно. Лир одним из посредников в посольстве на переговорах между Эригором и Валюа. Он был одним из учеников Старших - это отшельники, которые живут обособленно и они не похожи на остальных граждан восьми королевств и четырёх республик. В рамках соглашения он раскрыл секреты, свои изобретения, что он совершил благодаря учению Старших.
Когда Лир вернулся из Города Старших через десять лет, он не нёс с собой ни золота, ни мечей, но нечто более ценное - знание о том, как варить стекло, не пропускающее холод, и чертёж насоса, качающего воду вверх без ведер. Через год его избрали главным инженером герцогства. Так было всегда. Раз в десять лет открывались ворота в Города в Скалах. Старшие — высокие, молчаливые, со странными носами и шерстью, заплетённой в косы, или голую кожу на голове, — выбирали десяток самых пытливых умов королевств. Через десятилетие те возвращались. Одни — великими врачами. Другие — философами, чьи книги переворачивали устои. Третьи — изобретателями. Их называли 'детьми Старших'. И за это одни им молились, а другие — ненавидели."
Ненавистники называли себя 'Очистителями'. 'Знание должно рождаться в муках нашего собственного разума, а не падать с неба, как подачка!' — проповедовал их лидер. Но это были лишь слова. Пока не появился Гирон. Молодой монах, из главного храма, он не выступал с речами. Он сажал бобы в прихрамовой оранжерее. И скрупулёзно, год за годом, отмечал: какие семена дали стручки, какие стручки дали семена, и как признаки первого урожая прорастали в третьем. Он не ссылался на древние свитки или дары Старших. Тем более что никто из них не обучал учеников своему языку. Старшие говорили всегда на языке королевств, на которых были их города. Его доказательства лежали в чёрной земле. Когда он сложил свои наблюдения в короткий трактат 'О Принципе Изменчивости', где утверждал, что все сложные формы жизни произрастают из простых, как ветви из одного ствола, — Церковь назвала это богохульством. 'Очистители' же увидели в нём своего мессию. Настоящего, земного."
Площадь перед собором гудела, как рассержанный улей. Гирона, бледного, но не сломленного, подняли на деревянный эшафот. Верховный церковный обвинитель, в парчовых одеждах, зачитывал приговор, и каждое слово оседало на толпе тяжёлым, липким, как мёд - ядом праведности. 'Отрицаешь ли ты, что душа тварей — отлична от души остальных?' — гремел голос. Гирон молчал, глядя куда-то поверх голов, будто видел там невидимые цепочки своих бобов. И тут ритм разрушился.
