Жил я. Ну, как жил. В хрущебе, пятиэтажка, панель. Дышит стенами, понимаешь? Дышит. То скрипнет, то охнет, то соседка сверху опять что-то роняет. Кастрюлю, наверное. Или мужа. Хрен его знает. Главное – тихо. Тишина – она как вата в ушах. Только гул холодильника да тиканье этих… часов. Советских. С кукушкой, которая давно сдохла от тоски или от водки. Не куковала, а кашляла хрипло перед кончиной. Жуть.
И вот, лежу я как-то. Понедельник, наверное. Или среда. Дни – они сливаются, как лужи машинного масла на асфальте. Лежу, значит, потолок созерцаю. Трещина там есть, знаменитая. Форму Сибири напоминает. Или профиль Сталина. Смотря как смотреть. А если прищуриться – то и вовсе карту метро. Слушаю тишину. Вату. Гул. Тик-так… Так-так… Так-так…
И тут – шорох. Не просто шорох. А такой… целенаправленный. Шуршание под кроватью. Не мышиное. Мыши – они мелко, суетливо, как бухгалтера перед отчетностью. А это – основательно. Весомо. С чувством, с толком, с расстановкой. Ш-ш-шуррр… Пауза. Ш-ш-шуррр… Как будто кто-то перебирает там старые газеты "Правда". Или кости.
Я – человек спокойный, нервы как канаты. Но тут… Тут что-то дрогнуло внутри. Ш-ш-шуррр… Я замер. Дышать перестал. Думаю: "Крыса? Кот соседский? Баба Зина с первого этажа опять полезла за бутылкой, что под кроватью закатилась?" Но баба Зина так шуршать не умеет. У нее больше бульканье и мат.
