Нарочито огромный кабинет шефа напоминал гараж тинейджера, фанатеющего по фильмам «Назад в будущее»: киношные плакаты с автографами актеров, ховерборд Марти, футуристические очки доктора Брауна, костюмы на манекенах, делориан в натуральный размер и куча других винтажных мелочей и громадностей, и, конечно же, фотография шефа лично с Майклом Джей Фоксом и Кристофером Ллойдом, – поистине бесценная коллекция. Именно эта страсть шефа и желание обуздать время свели его с Хэнком Виго.
Хэнк питал профессиональную страсть к темпоральной физике, и на этом поприще внезапно оказался фигурой весьма выдающейся и вместе с тем незаметной, что более чем удовлетворяло запросам шефа. В отличие от него, Виго не мудрствовал с кумирами и преклонялся исключительно перед гением теории относительности. Шеф же представлял собой нечто среднее между доком Брауном и Эйнштейном с вечно всклокоченными седыми волосами, за что и получил прозвище «Докштейн». Однако добрячком он не был, и за глаза подчиненные произносили его прозвище с подчеркнутой брезгливостью.
Хэнк, как всегда скромный и незаметный, облаченный в белый лабораторный халат, стоял в нескольких шагах от стола шефа и улыбался; а угрюмый Докштейн, по другую сторону, утопал в бордовом кожаном кресле и нервно постукивал пальцами по сикоморовой столешнице; в пепельнице тлела сигара. Вся эта напускная роскошь не отражала реального положения дел. А дела компании шли из рук вон плохо. Это обстоятельство, как древесный жучок, медленно, но верно подтачивало веру шефа в исследования, которыми не первый год занимался на его деньги Хэнк.
– Что это вы, голубчик, разулыбались? – буркнул Докштейн, смотря на сияющего Виго. – Ах, да… ваш юбилей. Полвека – немалый срок. Однако пригласил я вас по другому поводу, и, боюсь, новость вас не обрадует. Кстати, а где ваш… – шеф пощелкал пальцами, оживляя память, но память воскресать отказывалась: – Ну… лаборант. Этот ваш Всё-тип-топ. Никак не запомню его кошачью фамилию.
– Шрёдингер, – напомнил Виго.
Юный лаборант Хэнка приходился всемирно известному физику однофамильцем, но фамилию свою носил с гордостью. Он считал себя человеком дела – то есть делал то, что ему говорили – и на пустые разговоры время не тратил, а на вопросы «как дела?», «как успехи?», «как продвигается?» отвечал коротко: «Всё тип-топ!», за что очень скоро и удостоился своего прозвища. Истинной причиной несловоохотливости Шрёдингера было его слабое знание английского. Но Виго, выписавший его из Австрии, был доволен профессиональными качествами своего физика-ядерщика: а если был доволен Виго, довольным оставался и Докштейн, позволивший Хэнку сменить за последние два года весь штат сотрудников. Но австрийца Шрёдингера шеф избегал, испытывая к тому смутную неприязнь, в причинах которой старался не копаться.
