Глава 1. Незнакомый потолок
Первым вернулся потолок.
Высокий, белёный, с тёмными балками поперёк — чужой потолок, какого я никогда не видел. Я смотрел на него долго, не понимая, ни где я, ни как сюда попал, ни даже толком — кто я. Сознание возвращалось медленно, кусками, как возвращается отлив: вода уходит, и из-под неё проступают камни, водоросли, дно. Сначала — потолок. Потом — что я лежу. Потом — что лежу на чём-то мягком, чистом, тёплом, и это так не вязалось с последним, что я помнил, что я даже не сразу поверил.
А последнее, что я помнил, было холодным.
Камни мостовой, поднявшиеся навстречу. Глухой тупик. Мальчик у стены, и его слабо вздымающаяся грудь. И тьма, что сомкнулась надо мной, как вода над утопающим.
Я не утонул.
Эта мысль пришла отдельно, сама по себе, и какое-то время я просто лежал и держал её, как держат в ладонях что-то хрупкое. Я не утонул. Я жив. Я лежу под чужим белёным потолком, в чистой постели, и где-то рядом потрескивает огонь в очаге, и пахнет не гарью, не кровью, не искровым раствором, а чем-то тихим — воском, сухими травами, нагретым деревом.
Я попробовал шевельнуться — и едва смог. Тело не слушалось. Не так, как слушается избитое или израненное, — а так, будто из него вынули всё до капли и забыли налить обратно. Руки лежали вдоль тела чужие, тяжёлые, пустые. Я попытался сжать кулак и сжал его едва наполовину, и это малое усилие отозвалось дрожью во всём теле и испариной на лбу.
Я был выжжен дотла. Я знал это чувство — встречал его на стене Грейфолла, после, когда сила во мне отгорела и осталась одна зола. Но тогда зола успела за несколько дней снова стать углями. А сейчас я лежал и понимал: на этот раз я опустошил себя глубже, чем когда-либо. До самого дна. И дно это ещё долго будет наполняться.
И тут не помогли бы никакие лекари, никакие чары. Магия в этом мире умела затягивать раны — но ран на мне не было. Меня подкосило не железо. Из меня вытекла досуха сама сила, надорванное нутро, — а этого не зашить и не залечить заклятьем. Такое лечит только время. Я знал это и заранее смирился: впереди были не дни, а недели медленного, унизительного возвращения в собственное тело.
И всё же — не пусто. Я прислушался к себе, осторожно, как прислушиваются к незнакомому дому ночью. Там, под рёбрами, в самой глубине, где раньше была глухая запертая дверь, теперь что-то было. Что-то новое. Оно не рвалось, не жгло — оно тихо, ровно гудело, как гудит большая вода за плотиной, далеко, на пределе слуха. То, что сорвалось во мне там, в лаборатории, когда я выпустил всё и ударил в запертый замок. Оно никуда не делось. Оно ждало.
