У счастья нет вкуса, пока оно при тебе. Его узнаёшь только потом — по форме пустоты, которую оно после себя оставляет.
В то утро я ничего такого не чувствовал. Я был просто счастлив — бездумно, до краёв, как бывает счастлив человек, у которого всё на своих местах и который ещё не знает, что в одночасье он может всего этого лишиться.
Я расскажу про это утро подробно, до последней мелочи. Не потому, что в нём случилось что-то важное, — наоборот, потому что не случилось ровным счётом ничего. Это было самое обычное утро на свете. Просто оно оказалось последним, и теперь это всё, что у меня от той жизни осталось. И если вы не проживёте его со мной, минуту за минутой, вы не поймёте, что у меня потом отняли. А без этого и всё остальное не будет иметь смысла.
Так что потерпите. Дайте мне побыть там ещё раз.
Разбудил меня не будильник, а свет.
Мира с вечера снова не задёрнула штору. Она забывала об этом каждый день, а я каждый день собирался напомнить — и за восемь лет так ни разу и не напомнил, потому что мне, если честно, нравилось просыпаться вот так: от того, что солнце легло поперёк кровати и нагрело одеяло. Полоса света падала на её плечо, и плечо было тёплым, когда я положил на него ладонь.
Она спала на животе, лицом ко мне, занимая, как всегда, чуть больше своей половины — за восемь лет я смирился с тем, что во сне Мира потихоньку завоёвывает кровать, как маленькая ленивая армия. Во сне у неё было лицо, которого днём не видел никто, кроме меня. Днём она была собранной, насмешливой, быстрой на язык, и подчинённые в её отделе побаивались её утреннего взгляда. А сейчас всё это сходило с неё, как грим, и оставалась просто девочка, какой она была, наверное, лет в двадцать, когда я её ещё не знал. Беззащитная. Чуть приоткрытый рот. Веснушки, которых к лету всегда прибавлялось.
Я лежал и смотрел на неё дольше, чем стоило. До работы оставалось ровно столько, чтобы успеть, если не разлёживаться. Я разлёживался.
Большим пальцем я по привычке повернул кольцо на безымянном — туда-сюда, движение, которого сам не замечал, такое же бессознательное, как дыхание. Простой ободок, внутри стёртый до блеска за восемь лет. Мира однажды сказала, что по этому блеску можно сосчитать, сколько раз я о ней подумал, — и засмеялась, довольная собой. Я тогда отшутился, что просто кольцо дешёвое и металл мягкий. Но снимать его я не снимал никогда. Ни в душе, ни в спортзале, ни во сне.
— Ты опять на меня смотришь, — сказала она, не открывая глаз.
— С чего ты взяла.
— Я чувствую. У меня от твоего взгляда левая щека чешется. — Она наконец приоткрыла один глаз, мутный со сна. — Который час?
