Первые дни дома я учился заново простым вещам.
Спать в кровати, а не вполглаза на камне. Есть, не считая, сколько осталось воды во фляге. Просыпаться и не тянуться сразу к клинку, потому что над головой не свод яруса, а потолок нашей спальни.
Дом был наш. Тот самый, который Кассия заставила меня купить прошлой осенью — «я не замуж тебя зову, я зову тебя спать на кровати, которую не выдал дворецкий». Два этажа, узкий фасад, кривоватая лестница, окна на восток.
Первое утро этого мира я встретил под открытым небом, на мху, в своей же одежде — в той, в которой вышел из дома, — оглушённый, не понимая ещё, что умер. Очень долго потом я просыпался так, будто это может повториться.
А теперь надо мной был потолок, и я знал на нём каждую трещину.
Странно, как быстро чужое становится своим, когда больше некуда идти.
Колодец нас отпустил. Это надо было осознать, и осознавалось оно медленно, как отходит отмороженная рука: сначала ничего, потом покалывание, потом боль, потом — чувствительность. Мы вернулись с самого дна. Я говорил с тем, кто отвечает за этот мир. И теперь мы оба знали то, чего не знал ни один человек под здешними двумя лунами: зачем всё, и что убивает мир, и где лежит дорога домой.
И первые дни мы просто жили, потому что тел, вернувшихся с той глубины, надолго не хватает на большее.
* * *
Кассия отсыпалась.
Я не видел её спящей так с самого начала нашего знакомства — она всегда просыпалась раньше меня, собранная, с ясными глазами, будто и не ложилась. А тут спала по-настоящему, тяжело, глубоко, отдав наконец телу долг, который копился месяцами спусков.
Я смотрел на неё по утрам — на пепельные волосы на подушке, на лицо без обычной сторожевой готовности — и заново, каждый раз заново, понимал, что она жива.
Что рана, которую я видел на дне сорок девятого яруса, — та, от которой не выживают, — закрыта.
Что Создатель нарушил ради неё своё тысячелетнее правило.
Я не рассказал ей об этом. Про правило. Про то, что бог не имел права её лечить и всё равно вылечил, потому что не смог смотреть, как она уходит, а я держу и не могу удержать.
Я решил, что расскажу когда-нибудь потом. Есть вещи, которые нельзя нести человеку сразу: они слишком тяжёлые, под ними надо сначала выстроить опору.
А сам я не спал.
То есть спал — телу деваться некуда, — но не так, как раньше. Раньше сон был провалом: закрыл глаза, открыл, утро. Теперь я лежал в темноте и слушал.
Слушал тишину.
* * *
Вот что было самым странным и самым тревожным в этом возвращении.
