Пробуждение не по расписанию
Артём открыл глаза и не узнал потолок.
Это было первое, что заставило сердце сжаться в груди, — не просто незнакомый потолок, а потолок из другой эпохи. Облупленная побелка с глубокой трещиной через весь угол, ржавые потёки от протекшей когда-то крыши, серая штукатурка, которая местами отслоилась и обнажила дранку. Пахло сыростью, дешёвым табаком и карболкой, и ещё чем-то кислым, что он не мог опознать сразу, но что упорно напоминало о чём-то давно забытом.
Он зажмурился и снова открыл глаза. Потолок не изменился.
Тогда он попытался сесть и с размаху приложился лбом о верхнюю полку. Боль была острой, пронзительной и до странности отрезвляющей. Он зашипел сквозь зубы, схватился за голову и рухнул обратно на подушку — плоскую, сбитую, пахнущую чужим стиральным порошком. Перед глазами плыли оранжевые круги, и где-то в висках глухо пульсировала кровь. Он лежал несколько секунд, пытаясь отдышаться и понять, что произошло.
— Какого… — прошептал он и осёкся, не закончив фразу.
Голос был не его. То есть его, но не тот, к которому он привык за пятьдесят четыре года жизни. Моложе на несколько десятилетий, звонче, без привычной утренней хрипотцы, которая появилась после двадцати лет курения и сотен бессонных ночей над проектами. Он звучал как голос юноши, только вступающего в жизнь.
Артём поднёс руку к лицу и уставился на неё, раскрыв пальцы веером.
Это была не его рука. Совсем не его. Ни шрама на большом пальце от неудачно пойманного ножа — глупая история на кухне в тридцать восемь лет, когда он пытался разрезать замороженный кусок мяса, — ни выцветшей татуировки на предплечье, которую он сделал в пятьдесят, чтобы доказать себе, что ещё молод. Кожа была чистой, гладкой, без единого пятнышка, без старческих веснушек, которые начали появляться после сорока. Пальцы длинные, тонкие, почти юношеские, с аккуратными ногтями и без намёка на артрит.
Внутри что-то оборвалось, словно лопнула струна, натянутая до предела.
Он сел — на этот раз осторожно, помня о верхней полке, — и спустил ноги на пол. Железная койка под ним скрипнула протяжно и жалобно. Она была двухъярусной, старой, с облупившейся белой краской и панцирной сеткой, которая провисла до самого пола. Такие койки он видел только в детстве, в пионерском лагере под Рязанью, куда его отправляли на две смены каждое лето, пока родители работали на заводе. Но то было в середине семидесятых, целую вечность назад.
Слева стояла ещё одна койка, пустая и незаправленная, с комом сбитого одеяла в ногах. Справа — тумбочка, обклеенная выцветшими переводными картинками, и стул с гнутыми металлическими ножками. На стуле висела джинсовая куртка — жёсткая, синяя, с потёртостями на локтях. У окна притулился стол с облезлым лаком, на котором громоздилась груда учебников, перевязанных бечёвкой, и какой-то журнал с яркой обложкой.
