Древние легенды Этернии гласят, что в самом начале времен мир не знал разделения на черное и белое, на ослепляющее сияние и поглощающую мглу; всё сущее пребывало в зыбком, предрассветном равновесии, где магия текла единым потоком, питая корни жизни и семена смерти с одинаковой щедростью. Но человеческая природа, алчущая определенности и жаждущая обладать лишь тем, что кажется чистым, сотворила Великий Раскол, который навсегда рассек плоть реальности на два враждующих лагеря, воздвигнув между ними непреодолимую преграду – Завесу, сотканную из чистой энергии забвения и боли. С тех пор Этерния превратилась в израненное тело, где одна половина задыхалась от избытка стерильного, выжигающего всё живое Света, а вторая медленно погружалась в ледяное оцепенение первозданной Тьмы, и эта рана, не заживающая тысячелетиями, начала гноиться, предвещая окончательную гибель всего сущего.
Элара стояла на краю Высокого Утеса, глядя туда, где небо из нежно-перламутрового, характерного для её родных земель, внезапно обрывалось в иссиня-черную, пульсирующую бездну. Там, за невидимой, но осязаемой кожей Завесы, начинались владения Теневого Предела – мир, о котором в Золотой Цитадели говорили только шепотом, как о месте проклятых, лишенных надежды и благодати. Для Элары это зрелище всегда было наполнено странным, болезненным притяжением, ведь её собственная магия, некогда яркая и послушная, теперь ощущалась как тлеющий уголек, который с каждым днем становился всё холоднее и слабее. Она чувствовала, как свет в её жилах истончается, превращаясь в прозрачную воду, и никакие молитвы Великим Магистрам Света, никакие ритуалы очищения не могли вернуть ей ту ослепительную мощь, что была её правом по рождению. Она была дочерью Солнца, рожденной, чтобы созидать и освещать, но внутри неё росла тишина – гулкая, жадная и пугающая, словно сама пустота Теневого Предела начала пускать корни в её сердце еще до того, как она осмелилась сделать первый шаг к границе.
В Золотой Цитадели, где каждый камень был пропитан магией порядка, время текло иначе: здесь не было настоящих сумерек, лишь вечный, слегка приглушенный полдень, который заставлял глаза болеть от постоянного блеска золота и белого мрамора. Элара помнила, как в детстве её учили, что Свет – это единственная истинная форма существования, что Тьма – это лишь отсутствие блага, паразит, стремящийся поглотить красоту мира. Однако, глядя на увядающие сады Цитадели, где цветы пахли не жизнью, а застывшим воском, она начинала осознавать горькую истину: абсолютный свет столь же губителен, как и абсолютная мгла. Без тени нет объема, без холода нет тепла, и её собственное угасание было лишь отражением общего умирания их мира, ставшего слишком хрупким и однобоким. В её снах всё чаще являлся образ – неясный силуэт мужчины, окутанного вихрями черного дыма и искрами фиолетового пламени, чьи глаза, полные невыносимой тоски и древнего знания, звали её по имени, обещая не погибель, но завершение того, что было когда-то разбито.
