Тишина здесь была не просто отсутствием звуков — она была материальной. Плотной, как ватное одеяло, которым накрывают клетку с птицей на ночь. Олег попытался вдохнуть поглубже, и воздух вошёл в лёгкие с трудом, словно фильтруясь через старую марлю. В носу засвербело от пыли, но чихание не приходило — только тупое, ноющее раздражение где-то глубоко в пазухах.
Он лежал на спине. Затылок упирался во что-то твёрдое и неровное — доски пола, сбитые с зазорами в палец толщиной. Сквозь одежду холод просачивался медленно, но неумолимо, как грунтовые воды в подвал. Олег чувствовал каждую доску хребтом: вот эта чуть выпирает, в этой сучок, а эта, кажется, гнилая — проминается под весом тела с тихим, влажным скрипом.
Он не помнил, как лёг. Не помнил, как оказался на полу. Последнее, что сохранила память — дверная ручка, холодная и чуть влажная от октябрьской измороси. Он взялся за неё. Потянул. И...
Тьма.
Не та тьма, что наступает во сне, а провал — резкий, как удар обухом по темени. Между «взялся за ручку» и «очнулся на полу» зияла чёрная яма, и сколько она длилась — секунду, час, год — Олег не знал. От этого незнания к горлу подкатила тошнота — знакомая, ещё с детства, когда он впервые задумался о бесконечности вселенной и едва не потерял сознание от ужаса.
Он открыл глаза.
Потолок был косым, подшитым горбылём, с паутиной в углах и ржавыми потёками от прохудившейся крыши. Узкое окно под самым коньком — мутное, в разводах, засиженное мухами. За ним — серый свет. Не солнечный и не пасмурный, а какой-то... никакой. Словно кто-то выкрутил ручку яркости на минимум, но не до конца. Свет без источника, без направления, без теней.
Олег медленно сел. Голова закружилась. Перед глазами поплыли чёрные точки. Он зажмурился, досчитал до десяти — старая техника из курса когнитивно-поведенческой терапии, которую настоял пройти его психотерапевт. «При панической атаке — заземляйтесь. Пять вещей, которые вы видите. Четыре — которые слышите. Три — осязаете...»
Он открыл глаза и попытался найти пять вещей.
Первое: верстак. Массивный, дубовый, с тисками и россыпью ржавых гвоздей на столешнице. Второе: поленница. Берёзовые чурбаки, сложенные пирамидой, пересыпанные трухой. Третье: лопата. Прислонённая к стене, с зазубренным краем. Четвёртое: мешки. Полипропиленовые, с выцветшими надписями «Аммофос» и «Суперфосфат». Пятое...
Пятого он не нашёл. Потому что в углу шевельнулась тень.
Это была не вещь. Это было существо.
Олег замер. Рука сама собой вцепилась в полу куртки — детский жест, которому не было оправдания в тридцать семь лет. Но здесь, в полумраке сарая, где пахло мышами, гнилыми яблоками и чем-то сладковато-химическим, он чувствовал себя ребёнком. Тем самым, который однажды нашёл в этом же углу мёртвую мышь и две недели не мог спать без света.
