Она написала письмо в тот вечер, когда съела последний кусок хлеба.
Не то чтобы хлеба не осталось совсем, оставалась ещё восьмушка, завёрнутая в газету и спрятанная под подушкой. Но Вера знала, что завтра будет хуже, чем сегодня, а послезавтра ещё хуже. Эту арифметику голода она научилась решать в уме без ошибок.
В комнате было темно. Светомаскировка, затемнение, керосинка не горит, керосин кончился ещё в октябре. Только луна, равнодушная и ледяная, заглядывала в окно сквозь перекрестье бумажных полос на стекле. Вера сидела у стола, закутанная во всё, что было: пальто, платок, шерстяные носки поверх шерстяных носков. Пальцы не гнулись. Она дышала на них, прежде чем взять ручку. От дыхания пальцы не согревались, но хотя бы напоминали, что она ещё жива.
Письмо мужу.
Она знала, что он мёртв. Нет, похоронку не получала, но за четыре месяца научилась отличать надежду от самообмана. Ольга из соседней комнаты получила похоронку вчера… выла так, что стёкла дрожали. Потом замолчала. Потом её увезли уже мёртвую, от разрыва сердца. Вера смотрела, как санитары выносят её на простыне, и поняла, Саша не вернётся. И всё же она писала ему. Не в окопы, не в медсанбат, не на тот берег Невы, куда-то дальше. Туда, где он сейчас.
«Саша, сегодня я закончила переписывать Гумилёва. Помнишь, ты смеялся надо мной и говорил: Зачем переписывать то, что уже напечатано? И я не могла объяснить. А вот сейчас могу. Когда ведёшь пером по бумаге, слова становятся твоими. Входят через пальцы. Я сижу в зале редкой книги, чернила замерзают, приходится добавлять водку. Помнишь, ну ту, что ты берёг. Не сердись».
На улицах тихо. Так тихо, что слышно, как падает снег. Никогда не думала, что тишина может быть страшнее бомбёжки. При бомбёжке хотя бы знаешь, что жив. А сейчас просто плывёшь, как в тумане. Маяка бы, Саша. Хоть какого-нибудь маяка».
Слово «маяк» она подчеркнула дважды.
Потом открыла альбом с марками. Сашин альбом. Она нашла его в ящике стола две недели назад и не прикасалась, боялась, что от марок пахнет им. Так и оказалось. Табак, одеколон «Шипр», что-то ещё, бесповоротно живое.
Две марки лежали отдельно на последней странице. Вера не разбиралась в филателии, но эти были явно несерийные, слишком тонкая работа. На одной красовался маяк на скалистом берегу: высокая каменная башня, волны бьются о камни, а в небе луч света. Даже в лунном сумраке она видела каждую деталь. На второй была раскрытая книга, со страниц которой будто поднимался свет.
Она взяла марку с маяком. Повертела в пальцах. Зачем-то понюхала, пахло бумагой и клеем. Старая, довоенная, с едва заметной желтизной по краям. Наклеила на конверт.
