Аста осторожно придержала край хрупкого манускрипта и склонилась ниже, разбирая выцветшие строки. Некоторые символы почти стерлись, и приходилось подолгу всматриваться в пожелтевший пергамент, прежде чем знакомые очертания складывались в слова.
Перевод древних манускриптов с забытых языков требовал тишины и усидчивости. Это была монотонная работа, от которой у многих болела голова, но Асте она позволяла прятаться. Здесь, среди бесконечных стеллажей городского архива, тени казались гуще и прохладнее. Иногда, когда накатывала тревога, ей даже мерещилось, что тени по углам ластятся к ней, успокаивая.
Семья обосновалась в столице всего несколько месяцев назад, но казалось, что прошла вечность.
Владения милосердной королевы Аталии были безупречными. Ровно вымощенные улицы, сытые горожане, белокаменные дома. Даже стража на перекрестках казалась частью тщательно выверенного порядка: неподвижные фигуры в одинаковых доспехах провожали прохожих внимательными взглядами.
Столица словно была выстроена вокруг королевского дворца. От огромной площади перед его воротами в разные стороны расходились широкие улицы, постепенно сужавшиеся и превращавшиеся в сеть переулков. Чем дальше от центра, тем меньше становилось парадного блеска. Белокаменные дома теснились друг к другу, первые этажи занимали лавки, пекарни и мастерские, над дверями покачивались деревянные вывески. В Гильдейском квартале с утра звенели молоты и грохотали телеги, возле рынка торговцы перекрикивали друг друга, а аптекарский ряд пах сушеными травами так сильно, что Аста чувствовала его задолго до того, как видела сами лавки. Совсем другой была набережная. Там город будто становился просторнее: над темной водой дрожали отражения фонарей, возле парапета по вечерам собирались музыканты, а шум улиц смешивался с плеском реки. И почти отовсюду, стоило домам немного расступиться, можно было увидеть дворец — светлый, огромный, возвышавшийся над крышами и напоминавший каждому жителю, кому принадлежит этот безупречный город.
И в этом сияющем великолепии Аста чувствовала себя совершенно чужой.
Она оторвалась от манускрипта и поправила выбившуюся прядь светло-русых волос. Они струились чуть ниже лопаток, и Аста часто пряталась за ними, словно за спасительной занавеской. Случайно поймав свое отражение в мутном стекле книжного шкафа, она привычно одернула рукава, прикрывая тонкие запястья.
На фоне статной, по-настоящему красивой сестры собственная болезненная угловатость всегда казалась ей особенно заметной. Лишь мягкие, по-детски милые щеки да выразительные серо-голубые миндалевидные глаза немного сглаживали ее. Но самой Асте казалось, что в этом ослепительном городе она выглядит как бледная моль, случайно залетевшая во дворец к ярким бабочкам.
