1.
Мясо в городе пахло по-разному. С рынка тянуло свежей кровью и укропом, из таверн — жиром и чесноком, а из подземелий Инквизиции — горелым железом и молитвами.
Артур Корвус ненавидел этот запах. Или любил. После пятнадцати лет, проведенных в седле, с мечом в одной руке и чужими жизнями в другой, он перестал различать разницу между любовью и отвращением. Они сплавились в нечто вязкое, что билось где-то под ребрами и называлось желанием. Желанием крови. Желанием власти. Желанием смотреть, как самые праведные люди на земле падают ниц перед тем, кого клеймили как исчадие ада.
Он стоял на балконе своего особняка в Верхнем городе, курил вонючую самокрутку из сушеной мяты — табак давно раздражал горло — и смотрел на шпиль Собора Семи Скорбей. Золотой купол горел в лучах заходящего солнца, будто само небо спустилось на землю, чтобы благословить праведников.
Артур усмехнулся.
Праведников, которые пять лет назад отправили его на Кордон. Праведников, которые выжгли клеймо на его правой лопатке, когда он был еще мальчишкой. Праведников, которые теперь заказывали у его гильдии убийства собственных епископов, потому что те слишком громко молились.
— Господин, — за спиной раздался скрипучий голос. Никогда не шелест шагов, всегда сначала голос. Камердинер Гуннар был одним из немногих, кто выжил после Артуровой чистоты. Хромой, полуслепой, но абсолютно, до мозга костей преданный. — Герцог Олден ждет в кабинете.
— Олден? — Артур не обернулся. — Тот самый, который обещал повесить меня на воротах, если я сунусь в его провинцию?
— Тот самый, господин. У него дрожат руки.
— Пусть подождут оба. И герцог, и его дрожащие руки. Еще кто?
— Архимандрит прислал гонца.
— Какого именно?
— Черного.
Артур замер. Самокрутка тлела между пальцами, прожигая кожу до красной корки, но он не чувствовал боли. Черный гонец — это не письмо. Это приглашение. Или приговор.
— Зажги свечи в малой зале, — сказал он наконец. — И налей мне красного. Не того, что из Лирама, кислятину. Возьми алойское.
— Там осталось три бутылки.
— Значит, после этой — две.
Гуннар поклонился, и Артур остался один. Солнце почти село, и огромный город внизу начал зажигать свои огни. Тысячи окон. Тысячи жизней. Тысячи душ, за которые шла торговая война не на жизнь, а на смерть.
Он знал, что захочет этот город. Скоро. Очень скоро.
Артур Корвус наконец повернулся и шагнул в полумрак коридора. Серебряные канделябры отражались в его глазах. В черных глазах, которые молва называла «провалами в преисподнюю».
И молва была недалека от истины.
