Десять лет — это мгновение для древнего леса и целая жизнь для человека.
Антон стоял на крыльце их дома, вдыхая полной грудью воздух, пахнущий озоном после грозы и мокрой сосновой корой. Рука Леры легла ему на плечо, тёплая и живая. Она ничего не сказала, но эмпатическая волна спокойствия окутала его мягким коконом, заглушая отголоски кошмаров, которые всё ещё иногда приходили во сне.
Война закончилась. Настоящая война, а не мелкие стычки с остатками проекта «Феникс», которые до сих пор пытались выследить их по всему миру. Последняя битва у стен разлома в Сибири выжгла из реальности саму возможность существования пустоты в том виде, в котором её знал Старший.
Цена победы была чудовищной. Илья Полуночник, вернувшийся как Рейвенант — ходячий мертвец из обсидиана и воли, — совершил свой финальный прыжок. Он не просто закрыл портал. Он шагнул в самый центр новорожденной сингулярности, став якорем. Его воля, закалённая годами борьбы внутри куба, стала фундаментом новой печати. Теперь там, посреди тундры, возвышался не чёрный монолит, а статуя из живого камня. Альфа застыл в вечном прыжке, сжимая в когтистых руках сердце тьмы. Это был памятник самопожертвованию, который видели лишь северные ветры да полярные волки Рогвара Белого Клыка.
Стаи Севера ушли обратно в свои владения, получив обещание Антона: если Песнь Пустоты зазвучит снова, Зов будет услышан. Но они молились своим старым богам, чтобы этот день никогда не настал.
Мила... Мила изменилась навсегда.
Она стояла на краю поляны, спиной к родителям. Её длинные платиновые волосы развевались на ветру, хотя сам воздух вокруг неё оставался неподвижным, словно она находилась внутри невидимого пузыря. На ней было простое льняное платье, которое казалось слишком земным для существа её калибра.
— Ты опять смотришь на звёзды? — спросил Антон, спускаясь с крыльца. Лера осталась стоять в дверях, предпочитая наблюдать издалека.
Мила обернулась. Ей было семнадцать, но глаза остались прежними — два колодца расплавленного серебра, в которых отражалась вся бесконечность космоса. Когда-то эти глаза пугали их до дрожи. Сейчас они были единственным окном в душу их дочери.
— Не на звёзды, папа, — голос Милы звучал мелодично, но в нём проскальзывали гармоники, недоступные человеческому горлу. Иногда, когда она говорила, стекло в окнах начинало тихонько вибрировать. — Я слушаю тишину между ними. Там, где раньше была песня Бездны, теперь звучит что-то новое. Словно Илье удалось не просто запереть её, а переписать партитуру мироздания.
