Глава 1. Аналитическая тишина
Январь 1980 года вступил в Москву с лютыми, трескучими морозами, каких не помнили старожилы. Говорили, что столбик термометра опускался до минус тридцати пяти, и даже в полдень солнце висело над городом бледным, бессильным диском, не дающим тепла. Дым из труб поднимался вертикально вверх и застывал в воздухе, словно серые сосульки, ломающиеся от собственной тяжести. По утрам в подъездах замерзала вода в трубах, и жильцы грели их паяльными лампами, ругаясь сквозь зубы.
Дмитрий Соколов стоял у окна своего кабинета в НИИ «Геофизика» и смотрел на заснеженный двор. За стеклом, покрытым причудливым морозным узором, дворник в поношенном ватнике и драной ушанке методично сгребал снег в кучи. Его движения были ритмичными, почти медитативными — лопата втыкалась в снег, поднимала белую массу, перебрасывала в сторону. Дмитрий вдруг поймал себя на мысли, что завидует этому простому, ясному ритуалу. Дворник знал, что ему делать завтра, через неделю, через месяц. Его жизнь была предсказуема и понятна. А его собственная жизнь — сплошная неизвестность, где каждый день приносил новую угрозу или новый выбор.
Четыре года прошло с того дня, как он очнулся на кушетке в милицейском участке на Тверской, с паспортом на имя Соколова Дмитрия Игоревича и с запиской в кармане: «Дима, это шанс. Не ищи пути назад. Его нет». Четыре года борьбы, адаптации, потерь и маленьких побед. Ирина ушла, оставив ему Алёшу и чувство вины, которое он научился носить в себе, как тяжёлый камень, который нельзя сбросить, но можно привыкнуть к его тяжести. Каждую ночь, засыпая, он видел её лицо, её улыбку, слышал её голос, и просыпался с мокрыми глазами. Но он научился не показывать этого Алёше. Для сына он должен быть сильным.
Баранов был временно нейтрализован — после того как Лавров из ГКНТ вмешался в прошлом году и заставил отозвать жалобу, его отправили в длительную командировку на Дальний Восток. Но Дмитрий знал: такие, как Баранов, не исчезают. Они просто ждут. Как пауки в тёмных углах, они терпеливо плетут свои сети, собирают нити, выжидают момента для удара. Баранов вернётся. Это было так же неизбежно, как смена сезонов.
Его жизнь за эти годы превратилась в ровную, почти монотонную череду дней: утром — институт, днём — лаборатория, вечером — уроки с Алёшей, который уже учился во втором классе и с поразительной быстротой осваивал математику, которую Дмитрий преподавал ему по собственной методике. Мальчик был смышлёным, любознательным, и иногда Дмитрий ловил себя на том, что видит в его глазах тот же огонь, который горел в его собственных, когда он был молод и верил, что может изменить мир. По ночам, когда Алёша засыпал, Дмитрий садился за старенькую пишущую машинку «Москва» и печатал аналитические записки — сухие, фактологические, без политических оценок, но с убийственной логикой.
