Глава 1. Иск от тех, кого нет
В день, когда будущее впервые заплакало при нем живым голосом, Антон Карелин опоздал на выселение на четыре минуты.
Опоздание было смешным, почти служебным: турникет в метро снова считывал лица медленнее обычного, на пересадке остановили эскалатор, а у выхода женщина с коляской застряла между рамками контроля и охраной. В прежние годы никто бы не посчитал эти четыре минуты событием. Но после Закона о долгом праве время перестало принадлежать только тем, кто его проживает.
Телефон дважды напомнил ему о нарушении графика. Сначала мягко: «Слушание на месте начато. Ваше присутствие требуется». Потом строже: «Задержка исполнителя снижает индекс доверия к процедуре». На третий раз экран не мигнул и не зазвонил. Просто потемнел по краям, как будто сам воздух вокруг устройства стал официальным.
«Представитель будущих истцов ожидает».
Дом стоял в старом квартале у реки, еще дореформенной постройки: тяжелые двери, широкие подоконники, лепнина, которую давно должны были снять как пожароопасную. У таких домов была особая юридическая вязкость. Они почти всегда принадлежали не тем, кто в них жил, а цепочке мертвых, живых и еще не рожденных людей, чьи интересы пересекались в реестрах так тесно, что любая сантехническая авария могла стать поводом для иска.
У подъезда уже стояли двое из городской службы: понятая в сером пальто и техник с переносным сканером. Рядом, чуть отдельно, ожидал представитель будущих истцов.
Он выглядел как человек лет тридцати пяти, но это ничего не значило. Представителей собирали под конкретное дело: лицо достаточно человеческое, чтобы живые ответчики не кричали на пустой динамик, и достаточно нейтральное, чтобы никто не мог обвинить систему в давлении эмоцией. У этого были короткие темные волосы, гладкая кожа без усталости и аккуратные руки врача или нотариуса. На лацкане пальто светился знак: F-2147/89.
Дело будущих граждан, прогнозная ветвь 2147 года, группа интереса 89.
— Вы опоздали, — сказал представитель.
Голос был спокойный. Не укоризненный. Хуже: регистрационный.
— Четыре минуты, — ответил Антон.
— Для ответчика это не имеет значения. Для индекса процедуры имеет.
— Тогда внесите.
— Уже внесено.
Антон посмотрел на темные окна третьего этажа. В одном из них за занавеской шевельнулась тень.
— Ответчик внутри?
— Да.
— Сопротивление?
— Эмоциональное.
Техник усмехнулся, но сразу спрятал лицо в воротник. После реформы почти любое сопротивление живых называлось эмоциональным. Даже когда человек ложился поперек двери и говорил, что никуда не пойдет, пока ему не покажут хотя бы одного из тех, кого он якобы обидел своим существованием.
