Пролог. Деревня. 20 февраля 2026 года
Снег в тот день был не белым, а сизым, как пепел. Не с неба падал – лежал с вечера, и утреннее солнце, жидкое и колючее, вытягивало из него последнюю влагу. Иван, которого в деревне Каменке звали Ванькой-дурачком, проснулся от тишины. И ещё какого-то чувства.
Он спал, как обычно, на печке в заброшенной бане на краю деревни. Вышел по нужде – и замер. На опушке леса, в двухстах метрах от первого дома, стояли люди. Все. Буквально все. Бабка Мотя, вечно ворчавшая; дядя Саня, тракторист; Нюрка с младенцами на руках, кутая его в свою ночную рубашку. И остальные жители их небольшой деревни. Они стояли кучками, в пижамах, трусах, тряслись от жгучего мороза, и смотрели на свои дома. На Каменку.
Иван тупо помахал им рукой. Никто не отозвался. Тогда он пошёл к ним. Утопая в снегу по колено. Подошёл, тронул дядю Саню за плечо.
– Чего встали? Морозно ведь.
Тракторист обернулся. Лицо его было серым, как снег под ногами.
– Я… я у печки стоял, Ванька. Руки грел. Баба Мотя тут же, картошку чистила. И вдруг… мы тут оказались. Будто ветром выдуло, только ветра не было. и остальные тут. А впереди словно стена из воздуха.
Он показал рукой на деревню, на свой дом, из трубы которого шёл ровный дым.
– Не пускает, Ванька.
– Кто?
– Не знаю кто. Воздух. Как стена стеклянная, только мягкая. Иди-ка сам, попробуй.
Иван почесал в затылке, пожал плечами и побрёл к деревне. К первому дому, к покосившемуся забору бабы Моти. Он ждал, что споткнётся, ударится лбом. Но шагнул легко, как всегда. Вошёл во двор. Обернулся. Люди с опушки смотрели на него, и в их глазах было что-то, от чего даже его, простоватого, кольнуло под ложечкой. Не злоба. Не зависть. Ужас. Ужас перед ним, дурачком, который может то, чего не могут они.
Он зашёл в дом бабы Моти. На столе стоял недопитый чай, уже с плёнкой. Плита была тёплой. Всё было на месте. Только людей не было. Во всей деревне – ни души. Только он.
Ванька вышел на улицу, крикнул:
– Да вы чего? Заходите! Тут тепло!
– Не можем! – донёсся тонкий, надтреснутый голос бабки. – Ты один можешь, Ваня. Ты один.
Он не понимал. Он сел на крыльцо, снял рваную варежку, потрогал снег. Холодный. Настоящий. А там, за невидимой чертой, его соседи, односельчане, начали медленно, как под гипнозом, опускаться на колени в снег. И смотреть. Молиться? Проклинать? Он не мог разобрать.
