Узел держит не верёвка. Узел держит твоё слово — а моё однажды признали ложью при всей гавани.
Я думала об этом каждый раз, когда вязала, и в то утро тоже, стоя по щиколотку в холодной воде на отмели Соляной Гавани. Ветер шёл с зюйд-веста, тяжёлый, набитый солью под завязку, как мешок контрабандиста, и небо на горизонте уже сворачивалось в тот грязно-зелёный жгут, который рыбаки у нас зовут «вдовьим платком». Под таким платком тонут. Если, конечно, рядом нет узловязки.
Рядом была я. Хотя многим в Низовье до сих пор не нравилось это произносить вслух.
— Мэрит! — заорал с мостков старый Гесс, перекрикивая прибой. — «Чайка» не дойдёт! Их сносит на Зубья!
Я не подняла головы. Я смотрела на свои руки и на шнур в них — девять прядей просмолённой пеньки, заплетённых через мои же пальцы так, что любой посторонний увидел бы только спутанный обрывок снасти, а я видела карту ветра. Грозовой узел не вяжется глазами. Он вяжется нутром. Ты ловишь в петлю не верёвку, а тягу воздуха над водой, и каждый перехлёст — это слово, сказанное буре: сюда нельзя, а сюда можно, а здесь подожди.
— Вижу, что сносит, — сказала я. — У меня глаза есть, Гесс.
— Так свяжи им дорогу, прах тебя забери!
— Вяжу.
Я говорила ровно, потому что с бурей нельзя говорить иначе. Буря чует дрожь в голосе, как собака чует страх, и кидается на того, кто боится. Я научилась этому раньше, чем научилась читать. Моя мать была узловязка, и её мать, и так до самой первой бабки, что пришла в Низовье на обломке мачты и осталась вязать ветер для тех, кто принял её в гавань. Дар у нас не записан ни в один реестр империи. За морем, на большой суше, такой дар назвали бы запретным и свезли бы носительницу в Обитель Пепла, где запретный дар гаснет вместе с жизнью. Здесь, в вольных гаванях, его называли работой. Грязной, тяжёлой, нужной — как починка сетей или потрошение трески. За работу платят. За работу не любят. Это меня устраивало много лет, пока я не сделала глупость и не позволила одному человеку полюбить меня по-настоящему. Тогда я и узнала, что любовь в этом мире стоит дороже, чем я могла заплатить.
«Чайка» вынырнула из-за мыса, и я увидела, как её мотает. Двухмачтовая шхуна, груз — соль и вяленая рыба, на борту человек восемь, и среди них, я знала, малец Тувы, который в первый раз вышел в море юнгой. Туву я знала с её свадьбы. Тува носила мне починять чулки, когда у меня не было ни гроша, и не спрашивала, откуда у узловязки нет гроша, хотя вся гавань знала откуда. У узловязки не было гроша, потому что узловязка год назад была леди, а потом перестала ею быть в один вечер, и леди не научили хранить деньги, а узловязку из неё пришлось делать заново, с ободранными в кровь руками.
