В Светлоземье, в королевстве Галистерия, на холме, где растут яблони с фиолетовыми листьями, стоял домик с зелёной крышей. В этом домике жила Оливия.
Ей было семь лет. Она была небольшого роста, но это не мешало ей быть самой громкой, самой быстрой и самой весёлой девочкой на всей улице Туманных Фонарей.
— Оливия! — крикнула мама снизу. — Завтрак!
Никто не ответил.
Мама вздохнула. Её звали Ладомира. Она была целительницей душ — могла по одному вздоху понять, грустит человек или просто устал. Сейчас она вздохнула сама.
— Оливия! Твоя каша стынет!
Сверху послышался топот. Потом шорох. Потом что-то тяжёлое упало — судя по звуку, стопка книг. И следом — тонкое «мяу» и звон разбитой кружки.
— Я иду! — донеслось радостное. — Я почти готова!
Ладомира поднялась наверх и открыла дверь в комнату дочери.
Комната Оливии напоминала поле боя после длительной осады крепости. На кровати лежали три платья, два шарфа и один котодракон. На полу — нотные тетради, ленточки, крошки от печенья и один потерянный носок (второй так никто и не нашёл). Посередине этого великолепия, свернувшись калачиком на груде бумаг, спала маленькая рыжая кошка Алиса. Рядом валялась разбитая кружка — это она постаралась.
Сама Оливия стояла посреди комнаты в одной туфельке и улыбалась во весь рот.
— Мама! Я искала свою синюю заколку и нашла прошлогодний леденец!
Она радостно показала засахаренный комочек.
— Милая, — сказала Ладомира очень спокойно. — Ты обещала убраться вчера.
— Я не успела! Я репетировала!
— Ты смотрела в окно на летучих рыб.
— Это была важная разведка! — Оливия надула щёки. — Они летели косяком. Вдруг у них что-то случилось, а вдруг они на войну?
Алиса открыла один глаз, чихнула и снова уснула. Её совершенно не волновали войны.
Ладомира закрыла глаза и сосчитала до трёх. Целительница не может позволить себе раздражение — оно портит отвары и лекарства.
— Завтрак, — повторила она. — Потом разберёшь.
Оливия выбежала из комнаты, споткнулась о Мурыча, извинилась на бегу и скрылась на лестнице.
Котодракон медленно приоткрыл глаза. Он лежал на пороге, поджав под себя чешуйчатый хвост.
— Не уберёт, — сказал он хриплым, мурлыкающим голосом. — Знаю я её. Семь лет живу — семь лет обещает. И Алиса ей помогает, вон, кружку разбила — а Оливия даже не заметила.
— Мурыч, не начинай, — устало сказала Ладомира.
— Я не начинаю, я констатирую. Скоро у неё выступление в Академии. Голос её — золото, но пока в комнате такой хаос, и в душе хаос. Слышишь, как фальшивит по утрам?
Ладомира прислушалась. Снизу доносилось пение Оливии — она напевала что-то весёлое, но на высокой ноте голос чуть-чуть дрожал. На самую малость, только тот, кто лечит души, мог это заметить.