Пряжа злой доли
Глава 1. Глухой тын Вязники стояли обособленно, на высоком сухом мысу между речкой Гниловодкой и темным, неподъемным массивом древнего бора, который старики звали просто — Навьим Лесом.
Всего в деревне было четырнадцать дворов. Ни проезжих купцов, ни синодальных урядников здесь не видели годами. Забредали иногда перехожие калеки, но и те старались пройти Вязники до захода солнца: уж больно угрюмо смотрели из-под бревенчатых навесов черные окна изб, да и собаки местной породы никогда не лаяли — только скалились молча, уходя за поленницы при виде чужака.
Мирон пробирался сквозь чащу, чутко прислушиваясь к каждому хрусту. Лес не жил обычным майским шумом. Не цокали синицы, не стучал по сушине дятловый клюв. Слышно было только, как глубоко под землей, под толщей слежавшейся хвои, пробивается и журчит тонкая, как жилка на виске умирающего, струйка воды.
У Чертова Колодезя пахло иначе. Здесь запах прели мешался с тяжелым, сладковатым душком разлагающегося мяса — так пахнет застрявшая в корягах подохшая весной кобыла.
Самого колодца давно не было: сгнивший сруб провалился еще во времена дедов, образовав глубокую, выстланную мхом яму, на дне которой блекло отсвечивала черная, недвижная вода.
Рада сидела на осклизлом валуне у самого края провала.
На ней была та самая холщовая рубаха с вышитыми по подолу красными ромбами, в которой она ушла из дома в четверг. Но вышивка... Мирон вгляделся и чувствовал, как от затылка к пяткам пробежал ледяной мурашек. Красные нити на подоле шевелились. Они сплетались и расплетались сами собой, образуя то уродливую паучью лапу, то силуэт человеческого черепа без нижней челюсти.
— Рада... — выдохнул он, боясь шагнуть вперед.
Девушка не вздрогнула. Медленно, с едва слышным сухим треском в шейных позвонках, она повернула голову.
Ее лицо, прежде розовое, с легкой россыпью золотистых веснушек на переносице, сталось белым, как вымоченный в щелоке холст. А глаза... В них не было зрачков. Вместо них сквозь мутную пленку хрусталика просвечивало нечто темное, густое, похожее на иловую грязь.
— Пришел, Миронушка, — голос ее звучал глухо, будто она говорила из глубокого дубового сундука, накрытого сверху несколькими войлочными кошмами. — А я тебя ждала. Мы тут с бабкой ниточку допрядаем. Чуть-чуть осталось. На саван тебе да на колыбель будущему первенцу.
Только тут Мирон заметил, что за спиной Рады, в тени огромной вывороченной с корнем ели, кто-то есть.
Это была не женщина и не зверь. Вытянутая, несуразно длинная фигура, обернутая в серые, истлевшие тряпки, из-под которых выставлялись костлявые, покрытые чешуей руки. У твари не было лица — лишь сплошная сухая кожа, обтягивающая череп, да провал рта, закопченный сажей, словно печной зев.
