Глава 1: Манифест Апостола
Кофе в пластиковом стакане отдавал жжёной резиной и чем-то безнадёжно химическим, вроде дешёвого освежителя воздуха. Михаил Юрьевич Апостол поморщился, чувствуя, как липкая горечь оседает на корне языка. Солнце за панорамным окном Москва-Сити не светило — оно резало, слепило, выжигало серый ворс ковролина. Город внизу казался нагромождением плохо отрисованных текстур, муравейником, который забыли оптимизировать.
Он посмотрел на свои пальцы. Сухие, тонкие, с едва заметным тремором. Эти пальцы когда-то перелистывали пахнущие типографской краской страницы, а теперь они лишь дирижировали потоками нулей.
— Вы понимаете, что это значит, Виктор Петрович? — Апостол не обернулся. Он знал, что Голов сидит за его спиной, втиснув свою тучную тушу в дизайнерское кресло, которое жалобно поскрипывало под весом инвесторских миллионов.
— Понимаю, Миша. Бабки. Большие бабки, — голос Голова был густым, как нерафинированное масло. — Но ты мне объясни на пальцах: зачем нам миллион книг? Кто их читать-то будет? У нас страна три предложения в ТикТоке осилить не может, а ты хочешь завалить их романами.
Апостол наконец повернулся. Его лицо, бледное до синевы от бессонных ночей в серверных, исказила судорога, которую он привык называть улыбкой.
— Читать? Читать их не нужно. Их нужно потреблять. Это не литература, Виктор Петрович. Это семантический шум, настроенный под ритм биения сердца каждого конкретного обывателя. Мы не пишем книги. Мы создаём индивидуальные коконы из смыслов. Человек открывает приложение, и алгоритм, зная его вчерашний поиск в порно-хабе и утреннюю покупку таблеток от давления, генерирует текст. Прямо сейчас. Глава за главой.
Апостол сделал шаг к столу, на котором лежал планшет. Экран вспыхнул, отображая графики. Кривые ползли вверх, как вены на лбу покойника.
— Мы убиваем автора как посредника. Больше не будет этих капризных подонков, которые ждут музу, бухают на авансы и срывают сроки. Больше не будет «творческого кризиса». Будет только бесконечный, чистый, дистиллированный поток контента. Миллион книг к обеду. Миллиард к ужину.
— А писатели? — Голов почесал подбородок. — Эти, из Союза... Сомова и компания. Они же вой поднимут. Скажут, бездушно. Скажут, машина не может про страдание.
— Страдание? — Михаил Юрьевич хмыкнул, чувствуя, как внутри закипает привычная ярость. — Машина знает про страдание больше, чем Сомова. Она проанализировала все описания боли за пятьсот лет. Она знает химический состав слезы и точный интервал между всхлипами в классической прозе. Мы скормим алгоритму их собственные биографии, и он напишет их лучшие книги за них. А Марина уже готовит почву.
