Пробуждение не было похоже на возвращение из сна. Оно напоминало включение старого, давно забытого в кладовке прибора: сначала глухая темнота, затем сухой щелчок невидимого реле и лишь потом — тусклый, мерцающий свет сознания. Он открыл глаза, но зрение пришло с задержкой, словно объектив камеры долго фокусировался в тумане. Потолок над ним был белым, но не стерильно-больничным, а старым, желтоватым от времени, с сетью мелких трещин, похожих на высохшую дельту реки.
Он моргнул. Раз, другой. Ощущение собственного тела возвращалось медленно, как приливная волна. Сначала пришла тяжесть — он почувствовал продавленный матрас под спиной, колючую шерсть дешевого шерстяного одеяла, сбившегося в ногах. Затем вернулась температура — прохладный утренний воздух, касающийся голых плеч. И только после этого включился звук. За окном, во дворе-колодце типичной питерской застройки, монотонно гудел мусоропровод, где-то далеко лаяла собака, перекликаясь с хриплым кашлем прогреваемого двигателя.
Все было на своих местах. Физика мира работала безупречно. Но внутри него зияла пугающая, звенящая пустота.
Он сел на кровати, подтянув колени к груди. Обычный жест для человека, который пытается защититься от большого пространства комнаты. Его взгляд упал на тумбочку. Там лежал паспорт. Твердая темно-зеленая обложка казалась чужой. Он взял его в руки. Пальцы помнили шершавость материала, вес документа, то, как нужно нажать большим пальцем, чтобы пластиковая пленка отошла от страницы. Мышечная память была идеальной. А вот нейронные связи, отвечающие за смысл, обрывались.
На первой странице была его фотография. Черно-белая, строгая, трехлетней давности. На него смотрел парень с усталыми глазами и слишком серьезным для своего возраста лицом. Светлые волосы коротко острижены, левая бровь чуть выше правой — след старой травмы или просто асимметрия лица. Он знал это лицо. Знал каждую черточку. Если бы ему дали зеркало, он бы увидел именно его.
Но имя…
Он перевел взгляд ниже. «Фамилия, Имя, Отчество». Буквы были четкими, напечатанными стандартным шрифтом загса. Они складывались в слова. Слова имели грамматическую форму. Но они ничего не значили. Это были просто черные жуки, ползущие по бумаге. Он попытался произнести их про себя. Рот открылся, горло напряглось, готовое вытолкнуть звуки, но язык замер. В голове стояла абсолютная тишина. Ни эха, ни отклика. Никакого внутреннего шепота, который обычно подтверждает: «Да, это я. Меня зовут так».
Паника должна была ударить молотом. Сердце должно было заколотиться о ребра, ладони — покрыться холодным потом, дыхание — сорваться в рваные всхлипы. Этого не произошло. Вместо физиологического ужаса пришел холодный, почти научный интерес патологоанатома к собственному телу. Он отложил паспорт. Отсутствие имени ощущалось не как потеря памяти, а как ампутация. Словно кто-то подошел ночью с невидимой пилой и аккуратно отпилил этот кусок личности, прижег края, и теперь там просто ничего не росло. Не больно. Странно.
