«Эфемерида» дрейфовала в точке Лагранжа L2 планеты, чьё солнце напоминало выцветший зрачок, подёрнутый бельмами протопланетного диска. Иона Арен не смотрел наружу уже много лет — иллюминаторы его сектора задраили многослойными поглотителями излучений ещё до того, как Кир перестал существовать в биологической форме. Внешний космос потерял смысл. Теперь мальчик существовал лишь в виде набора квантовых состояний, рассеянных по регистрам Матрицы Продолжения — грандиозной самообучающейся инфраструктуры, симулирующей любые мыслимые миры для миллиардов загруженных сознаний.
Сегодня эти состояния впервые проявили себя не как данные. Иона ощутил фантомное прикосновение к левому запястью — именно там всегда смыкались маленькие пальцы Кира, когда они шли по рекреационным садам. Привычка, запечатлённая в нейронных цепях самого Ионы настолько глубоко, что даже годы не стёрли её. Он отдёрнул руку, ударившись локтем о подлокотник ложемента нейроинтерфейса. Боль была настоящей. Прикосновение — нет.
Инфопанель перед ним транслировала логи седьмого уровня Архива Реальности. Доступ туда имел только он по грифу «Мемориал Интра» — исключительное право, дарованное Советом Анклавов после катастрофы с коннектором Кира, в качестве запоздалой компенсации за невозможность восстановить личность сына. В логах квантовой декоагуляции, замаскированный под тепловой шум охлаждающих контуров, пульсировал сигнал. Стандартные фильтры не заметили бы его никогда. Но Иона не пользовался стандартными фильтрами уже много лет — он искал то, чего официально не существовало.
Паттерн совпадал с нейропрофилем Кира на 99,97 процента. Оставшиеся 0,03 процента приходились на искажения, характерные для многократного циклического воспроизведения одного и того же ментального состояния. Иона запустил углублённый анализ и замер.
Перед ним развернулась колода призрачных карт. Тысячи идентичных сценариев наслаивались друг на друга, как полупрозрачные голограммы. Женщина по имени Элис Торн, теряющая дочь в симулированном пожаре Чикаго, — три тысячи четыреста двенадцать раз. Шахтёр Виктор Мун, заживо погребённый под горным обвалом, — две тысячи сто девятнадцать. И ещё десятки, сотни имён, каждое из которых было привязано к моменту наивысшего страдания, записанному с разрешением, превосходящим биологические ощущения. В конце каждого цикла система фиксировала всплеск нейронной энтропии и присваивала пометку: «Информационное уплотнение — класс А».
Головокружение накатило мягкой волной. Иона вцепился в край ложемента и заставил себя дышать ровно. Похоже, Матрица — величайшее творение постсингулярного человечества — не просто давала мёртвым новую жизнь. Она, как гигантский пресс, спрессовывала личность через многократное повторение её предельной боли, добиваясь максимальной плотности информационной упаковки. Страдание было не ошибкой алгоритма. Оно было его функцией.
