Воздух в Москве в тот день был странным: густым, пахнущим прелой листвой и разогретым асфальтом. Конец октября, а город и не думал замерзать. Солнце, низкое и оранжевое, слепило, отражаясь от стеклянных фасадов бизнес-центров. Я стоял на платформе станции «Площадь трёх вокзалов», переминаясь с ноги на ногу. В руках – сумка с парой бутылок вина и фермерским сыром: подарки для старых друзей, которые в порыве дауншифтинга купили дом в глуши, под Кривадино. Ехать предстояло почти три часа.
Электричка, пахнущая креозотом и старой кожей, с визгом замерла у перрона. Я зашел в вагон, который поначалу напоминал муравейник. Студенты с рюкзаками, дачники с сумками, какие-то шумные компании… Но чем дальше мы уходили на восток, тем сильнее пустело пространство вокруг. Городские джунгли сменились ржавыми гаражами, а те, в свою очередь, бесконечными подмосковными лесами, уже тронутыми золотом и медью.В районе Гжели вагон окончательно опустел. Напротив меня остался лишь один пассажир.
Я невольно начал его разглядывать. Мужчина лет шестидесяти. На первый взгляд – типичный пенсионер-походник, если бы не детали. Песочного цвета штаны из плотного канваса выглядели так, будто в них прошли не один десяток километров по скалам. Ветровка – неброская, но качественная. Ботинки на тяжелой подошве были покрыты слоем подсохшей грязи, которая явно не имела отношения к московской пыли. Но больше всего меня поразило его лицо. Седые волосы, аккуратно зачесанные назад, и глаза. В них не было старческого угасания. Напротив, под прищуренными веками горел какой-то живой, почти юношеский азарт. Взгляд человека, который видел горизонты, недоступные обывателю.
В его руках покоилась трость. Старое дерево, отполированное до блеска ладонями, а навершие украшала костяная вставка странной изогнутой формы. Казалось, это не просто палка для ходьбы, а некий магический атрибут.
