Боль пришла не сразу. Она накатывала волнами, пульсируя в висках тупым, тяжёлым ритмом. Андрей Корсак открыл глаза и увидел перед собой треснутый пластик крышки криокапсулы.
Трещины шли от правого края к центру, как паутина после удара. Внутри всё горело, словно каждую клетку тела проткнули миллионами ледяных игл. Это было нормально — синдром пробуждения всегда давал о себе знать. Но вот что было ненормально — тишина.
На костяшках — засохшая кровь. Его кровь, тёмная, почти чёрная. Значит, он ударил по куполу изнутри. Значит, его тело проснулось раньше, чем разум, и в панике колотило по стеклу в темноте. Он ничего не помнил об этом, но следы борьбы говорили сами за себя.
Плохой знак, — профессиональная часть его мозга, та, что привыкла собирать данные и делать выводы, уже просыпалась и делала свою работу. Экстренное пробуждение. Повреждение оборудования. Возможно, сбой системы.
Он нашёл рычаг аварийного открытия — красная рукоять справа от головы, там, где всегда, — и потянул.
Купол отошёл с хлопком. Хлынул воздух снаружи — сухой, чуть холоднее, чем хотелось бы, и почему-то пахнущий железом. Андрей медленно сел. Голова поплыла. Он ухватился за края капсулы и несколько секунд просто сидел, позволяя вестибулярному аппарату разобраться с гравитацией.
Обычно пробуждение сопровождалось гулом вентиляции, голосом дежурного офицера, суетой медперсонала. Сейчас же стояла абсолютная, ватная тишина. Слышно было лишь собственное неровное дыхание.
— Система? — хрипло позвал он. — Голосовой интерфейс?
Ответа не последовало. Красная аварийная лампа над дверью мигала, отбрасывая на стены зловещие багровые блики.
Он выбрался из капсулы, ноги подогнулись, и он схватился за соседний модуль, чтобы не упасть. Взгляд скользнул по панели управления. Его рука дрожала, когда он провёл по сенсору.
— Статус капсулы — прохрипел он.
На экране всплыли данные. Всё верно. Он — доктор Андрей Корсак, ксенобиолог. Статус: «Разморозка экстренная. Инициатор: система».
Взгляд упал на таймер миссии. Цифры застыли, невыносимо яркие в полумраке.
Время в полёте: 312 лет 47 дней. До прибытия: 188 лет.
— Что? — Андрей моргнул, надеясь, что это галлюцинация, плод воспалённого мозга после криосна.
Его должны были разбудить за год до посадки. Через двести лет. Почему сейчас? Что случилось за триста лет полёта?
Крио-отсек корабля «Ноев Ковчег-7» был спроектирован так, чтобы потрясать. Это была не просто техническая зона — это был смысловой центр всей миссии, её сердце, её символ. Пять тысяч криокапсул, выстроенных в шестьдесят четыре ряда, уходили вдаль на четыреста метров. Каждая капсула — человек, каждый человек — осколок цивилизации, отправленный в будущее, как семя в мёрзлую почву.
