Все события и персонажи данного произведения являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями, научными разработками или историческими событиями случайны.
Автор не ставит целью пропаганду каких-либо политических, религиозных или идеологических взглядов. Описанные технологии, медицинские эксперименты и социальные модели представлены исключительно в рамках художественного замысла.
Произведение носит философско-фантастический характер и предназначено для осмысления тем памяти, ответственности и человеческой природы в условиях кризиса цивилизации.
События происходят в альтернативной реальности и не отражают конкретные страны или правительства.
Старик звался когда-то Эдуард Мороу, доктор геофизики, сорок один год научного стажа, две монографии, восемнадцать аспирантов. Сейчас — просто Эд. Имя сократилось вместе с миром.
Он жил на станции один уже два года. Низкое жёлтое здание на склоне, солнечные панели на крыше, датчики, вкопанные в породу за километры отсюда. Объект номер семнадцать. Так это называлось в бумагах, которые больше никто не читал.
Утром, как всегда, кофе. Растворимый, кислый, три банки в запасе. Эд пил его не ради вкуса, а ради ритуала: кружка, кипяток, ложечка. Каждое движение — на месте. Это держало.
Сел за пульт. Половина приборов мертва, половина ещё работала. Эд каждое утро записывал показания в журнал — тетрадь в клетку, ручка с прозрачным корпусом. Никто это уже не прочитает. Записывал по той же причине, по которой пил кофе.
Стрелки на одном приборе дёрнулись. Эд посмотрел.
Стрелки на втором — тоже.
На третьем.
Все стрелки на пульте пошли разом — куда положено идти стрелкам, когда внизу что-то решило, что хватит ждать.
Эд встал.
Не быстро — спокойно. Он этого ждал последние три года. Его собственная модель — лёд ушёл, разгрузка коры, давление сместилось. Сорок один год научного стажа сказал ему: жди. Он и ждал. Жена ушла раньше — сердце. Дети были далеко, на побережье, и связь с ними оборвалась с эпидемией. Оставаться на станции одному было нелогично. Но и уйти — некуда.
Ноги у него болели по утрам, и он давно привык не торопиться.
У окна стояла рамка. Деревянная, простая, с трещиной в углу. В рамке — фотография. Женщина смеётся, голову запрокинула, рот раскрыт, видно зуб с краю — кривой, она его всегда стеснялась. Снимок старый, плёночный, цвета поплыли в красное.
Эд её помнил. Полностью — лицо, голос, как ругалась за грязные ботинки в прихожей, как пахла дешёвым шампунем с миндалём. Эд был из тех двадцати процентов, которым повезло. Память осталась.
