ГЛАВА 1. АМПУТАЦИЯ ПО РАСПИСАНИЮ
Сознание возвращалось толчками — как электрошок при фибрилляции желудочков.
Сначала звук.
Нет, не утренние городские шумы, не дрель соседа-стоматолога и не шум вентиляции реанимации. Гул. Низкий, вибрирующий, от которого закладывает уши и начинает ныть каждая пломба.
Павел Андреевич Белов, военфельдшер запаса (в будущем — заведующий отделением неотложной хирургии тридцать второй городской больницы, кандидат медицинских наук, дважды проходивший повышение квалификации в Германии и один раз — в Израиле), попытался открыть глаза.
Веки не слушались. Они были тяжелыми, словно на них положили по свинцовой пластине. Губы — потрескавшиеся, соленые. Во рту — привкус крови, земли и еще чего-то металлического, до отвращения знакомого.
Озонатор. Что-то горело. Химия. И паленая плоть.
— Твою мать, — выдохнул он одними губами.
Звук над головой усилился. Теперь Павел узнал его. Не спутаешь ни с чем, если хоть раз слышал вживую. В День Победы на параде — да, там это красиво. Но не когда ты лежишь под этим.
Юнкерс-87. «Штука». Пикировщик.
Он много раз видел их в документальных хрониках. Черные кресты на крыльях, характерные «крылышки» на стойках шасси, и этот вой — сирена на шасси, которую немцы называли «иерихонской трубой».
Сейчас этот вой рвал небо где-то совсем рядом.
Павел дернулся. Тело отозвалось болью — глухой, разлитой, не острой, какой бывает при переломе, а ноюще-тянущей, словно его прокатали асфальтовым катком. Голова закружилась. Он перевернулся на бок и его вырвало — желчью, кислятиной, остатками того, что он ел… когда?
Он не помнил, когда ел.
Открыл глаза.
Сначала картинка не складывалась. Она была слишком… крупной. Слишком детальной. Слишком резкой для того режима, к которому привык мозг.
Над ним — небо. Серое, низкое, тяжелое. Не больничный потолок с люминесцентными лампами, не уличный фонарь и не купол операционной.
Над ним — осеннее небо сорок второго года.
Где-то далеко, на горизонте, полыхало зарево. Не пожар — так горит лес после артналета, когда зажигалки падают в сухую хвою. Запах дыма был таким плотным, что резал горло.
Павел сел.
Вокруг была воронка. Метра два в диаметре, глубиной ему по грудь. Края — черная, спекшаяся земля, перемешанная с щепой и комьями глины. Где-то рядом дотлевал какой-то обоз — то ли повозка, то ли, то, что от нее осталось. Лошади не было видно, но запах горелого мяса Павел чувствовал отчетливо.
— Твою мать, — повторил он громче.
Руки сами потянулись к телу. Рефлекс врача, въевшийся в подкорку за двадцать лет работы. Грудная клетка — цела. Ребра прощупываются, крепитации нет. Ключицы — на месте. Живот — мягкий, хотя при пальпации правого подреберья отозвалось тупой болью. Печень? Или просто ушиб?
