Лёд был не просто синим — он был неправильным.
Майор Андрей Волков (вторая группа, отдел специальной исторической экспертизы) опустился на одно колено и провёл ладонью в тактической перчатке по поверхности замёрзшего водохранилища. Обычный лёд. Твердый. Январский. Двадцать первый век, Подмосковье, ни души на пять километров.
— Ну и зачем мы сюда припёрлись? — старшина Конев сплюнул в снег. — Здесь даже судака нет.
— Не судак, — Волков поднял руку. — Тишина.
Зимний лес молчал. Но это молчание было наполненным. Как за минуту до обвала.
Водохранилище перекрыли три дня назад. Официально — из-за аварии на очистных сооружениях. Неофициально — автоматчик второго поста видел, как подо льдом что-то светилось. Не фонарь. Не рыба. Зелёное. Стучащее.
Волков не верил в аномалии. Он верил в протоколы. А протоколы гласили: если объект ведёт себя не как объект — отступай на двести метров и вызывай тяжёлую группу.
— Отходим, — сказал он.
И в этот момент лёд под ним позвал.
Не звук. Не вибрация. Нечто, что его фамилия, звание и дата рождения — всё это было прочитано кем-то, кто находился ниже.
— Товарищ майор? — Конев потянул его за плечо.
Волков посмотрел вниз.
Сквозь три слоя льда, сквозь чёрную воду, сквозь время — на него смотрели. Десятки глаз. Нет. Один глаз. Ржавый. Подвижный. Сделанный из металла, которого не должно существовать в природе.
— Уходим! — заорал Волков.
Он сделал шаг.
Лёд треснул не как лёд. Он треснул как кость. С чистым, математическим звуком — до, ре, ми, фа — гамма, которая расколола часовой механизм вселенной.
Волков провалился в полынью. Но воды не было.
Было падение.
Он летел сквозь холод. Сквозь запах крови, дёгтя и сырой шерсти. Сквозь чужие вопли. Мимо лиц в кольчугах. Мимо горящих изб. Мимо княжеских стягов, на которых двуглавый орёл ещё не родился, но уже боялся своего будущего.
И последнее, что он услышал перед тем, как потерять сознание, — глухой, размеренный стук.
Тук. Тук. Тук. Тук.
Кто-то бил железом по льду.
Снизу.
Он очнулся от боли в левом боку.
Боль была чужой. Тело было чужим. Волков попытался сесть — и едва не закричал от того, как непривычно отозвались суставы, мышцы, кожа, натянутая на рёбра, которых утром у него было на два больше.
— Живой, — сказал кто-то над ухом.
Голос. Старый. Простуженный. Пахло дымом, прелым сеном и ещё чем-то — кислым, неузнаваемым — из печей, которых не бывает в двадцать первом веке.
Волков открыл глаза.
Потолок был из неструганых брёвен. Запекшаяся кровь на подушке — нет, не на подушке, на тряпке, набитой соломой. Руки. Он посмотрел на свои руки. Чёрные ногти, сбитые костяшки, мозоли толщиной в палец. И шрам. Большой, кривой шрам поперёк правого предплечья — откуда? У Волкова никогда не было этого шрама.
