Малиновое небо заполонил дым, и густое белое облако превратилось в серое. Солнце погасло часом раньше, но незаметно пришедший закат возгорелся вдвое ярче чем дневная заря. Не будь этого дыма, закатные лучи горели бы ярко-красным, как пролитое на простыни терпкое вино, но сейчас они тускнели, как покрытый толстым слоем пыли рубин. Фросс, подняв голову к небу, задумался о том, что давно не видел его ясным — и дело не в тучах или туманах, а в треклятом дыме, отравляющем воздух последний месяц. Лагерь Мратовских воинов погряз в огне, и палатки превратились в огромные лесные костры, да такие великие, что даже холодные ветра и изредка падающий снег не мог их остудить. Как давно их армия покинула Ровель? Этой ночью их разбили почти вдребезги, но остатки вражеских солдат все еще удирали на боевых конях в сторону Норквиля. Они и впрямь тупоголовое зверье, если полагают, что в другом северном городе их не ждет ответный удар, думал Фросс, восседая на черном седле. Прогнать тысячное войско помог лишь огонь, но его заслуги не оценили по достоинству — вся хвала оказалась в руках генерала Филлипа Морли, чья задумка превратить врага в пепел увенчалась успехом. Однажды и я стану ему ровней, вздохнул молодой Фросс, прежде чем дернуть поводья и развернуть своего коня к городу. Выжженная земля казалась ему все такой же горячей, как лава, и Фросс побаивался, как бы подкованные копыта его скакуна не расплавились в теплой бурой почве. Он держал поводья, скрипя зубами от боли; ладони офицера стерлись в кровоточащие мозоли от рукояти меча, а пальцы отмерзли настолько, что небось отвалятся к завтрашнему утру. И все же эта боль отдавала сладким послевкусием — благодаря ей, Фросс чувствовал себя живым среди павших солдат. Трупы, обожженные и обезглавленные, валялись под копытами кучами, и смотря на них сутками напролет, невольно забываешь, что твоя голова все еще на плечах.
Ровель был окружен палатками, и его высокие недружелюбные стены возвышались над остроконечными шатрами, как морские скалы, отполированные громоздкой волной. В одной из таких палаток Фросс проводил мирные ночи, предаваясь молитвам. Он помнил о Солнечном Боге, благодаря которому его тело не лежало рядом с другими товарищами. Видно, они молились тише и реже; а может в них не было столько веры, сколько в молодом Фроссе. Он, тем не менее, держал путь к другом шатру, вдвое больше его спального. Там собирались юные капитаны и старые генералы — в этом месте звучали не молитвы, а подсчет. Вместо божественного лика они смотрели на карты, а вместо веры они полагались на ум. Филипп Морли обладал сильным умом и слабой верой, но, как и Фросс, он был жив и здоров. Однажды и я буду полагаться на ум, а не на свое солнце — снова подумал офицер, вспоминая тяжелый взгляд генерала Морли. Возле палаток кружили Пламенные, человек тридцать, и вились они над воинами как пчелки над цветами. Фросс редко обращался за помощью — все же он надеялся, что его тело крепче цветка.
