ТОМ 3. ГЛАВА 1. Каротидный реверс
Запах стерильного озона, подогретого физиологического раствора и свежего пластика коаксиальных кабелей окутывал седьмой операционный блок Международного Института Нейропластичности в Сколково. Декабрьское солнце 2026 года едва пробивалось сквозь матовые стеклоблоки вентиляционного шлюза, оставляя на кафельном полу длинные блеклые полосы. На операционном столе под бестеневыми лампами «Chromophare» лежал пациент — сорокапятилетний мужчина с гигантской мешотчатой аневризмой супраклиноидного отдела левой внутренней сонной артерии. Стенка аневризмы, истонченная многолетней артериальной гипертензией, в месте выпячивания истончилась до предела, напоминая полупрозрачный пергамент. Любой скачок системного давления вверх — и кровь под давлением разорвет этот барьер, устроив тотальное субарахноидальное кровоизлияние с последующим дислокационным синдромом и смертью на столе.
Марк Саламонович Вознесенский сидел на высоком винтовом стуле в трех метрах от стола, скрытый за прозрачной поликарбонатной ширмой. На девятнадцатилетнем теле Евгения Климова идеально сидел хирургический костюм глубокого синего цвета. Внешне — главный директор Института, неприкасаемый кавалер ордена Мужества, гений, перевернувший представление о российской нейрохирургии. Но внутри биологического сосуда шла изнурительная, глухая катастрофа.
«Синусовый ритм — девяносто два. Артериальное давление — сто сорок на navigate девяносто пять», — мысленно зафиксировал Вознесенский, пытаясь прижать подушечки пальцев правой руки к лучевой артерии на левом запястье. Левая рука не слушалась. Пальцы Климова согнулись в едва заметный, неподвижный замок, напоминающий «птичью лапу», а по тыльной стороне кисти пробегала мелкоразмашистая фасцикуляция — первый вегетативный признак гибели клеток моторной коры.
В левом ухе больше не зуммерило. Там стояла глухая, плотная, ватная тишина, периодически прерываемая короткими вспышками пульсирующего шума в такт сокращениям миокарда. Левое полушарие стремительно склерозировалось. Плотность 70-летнего когнитивного потока великого академика буквально выжигала незрелую кору вчерашнего мажора. Нейроны гибли миллиардами, не выдерживая синаптической перегрузки.
У операционного стола, прильнув к окулярам нового центрального микроскопа «Olympus Kinevo 900», стоял Никита Соколов. Парень из Ижевска изменился до неузнаваемости: движения стали скупыми, прецизионными, взгляд через защитные очки — ледяным. Рядом, на первом микроретракторе, вспотев под маской, дежурил сам академик Шестаков, послушно выполняющий функции рядового ассистента. Старик полностью капитулировал перед гением Вознесенского и теперь хватал каждое слово девятнадцатилетнего парня как истину в последней инстанции.
