Кровь на моих пальцах ещё не высохла, а я уже знала, что совершила ошибку.
Не потому, что кража была грехом — в Нижнем городе грехом считается только бедность. А потому, что я оставила след. Тонкую багряную нить на белом мраморе, которую заметит любой Рефаим, стоит ему принюхаться.
Я прижалась спиной к холодной стене переулка, зажимая порез на ладони. Стекло витрины оказалось толще, чем я думала. Хлеб, который я успела схватить, лежал теперь в грязи — три медяка, ради которых стоило бы и умереть, если бы у меня был выбор.
— Глупо, — прошептала я себе под нос. — Ада, это было очень глупо.
Где-то над крышами трубно завыл сигнальный рог. Стража. Я узнала этот звук — низкий, протяжный, как стон умирающего зверя. В Нижнем городе его ненавидели все. Он означал, что Рефаимы спустились с Небесного яруса и теперь прочёсывают улицы.
Я нырнула глубже в переулок, перепрыгнула через сточную канаву, едва не поскользнулась на гнилой доске. Сердце колотилось где-то в горле. Пять минут. Мне нужно было всего пять минут, чтобы добраться до канала, где ждала лодка, а там — через чёрный ход в трактир «Три пальца», а там...
— Стой.
Голос был тихим. И он не принадлежал человеку.
Я замерла. Не потому, что хотела — тело просто отказалось двигаться. Так бывает, когда слышишь шипение змеи за мгновение до броска.
Он стоял в конце переулка. Высокий, в чёрном плаще с серебряной вышивкой на вороте — герб Рефаимов, крыло, пронзённое мечом. Лица не было видно: капюшон отбрасывал тень, из которой проступал только бледный подбородок и линия губ — тонкая, спокойная, будто он обсуждал погоду, а не ловил воровку.
— Ты оставила кровь на витрине, — сказал он. — Неаккуратно.
Я сжала кулак, чувствуя, как порез снова открывается. Кровь засочилась сквозь пальцы, тёплая, липкая.
— У меня нет денег, — выпалила я. — Если вы за долгом — у меня правда нет. Я верну. Я...
— Я знаю, что у тебя нет денег. — Он сделал шаг вперёд. Плащ шевельнулся, и я уловила запах — не пота и не грязи, как от людей в Нижнем городе. Пахло грозой и чем-то ещё, сладковатым, дурманящим. — Я здесь не за деньгами.
Он поднял руку и откинул капюшон.
Я видела Рефаимов раньше. Издалека, с крыш, когда они проходили по главной улице в своих серебряных доспехах. Они казались статуями — слишком красивыми, слишком ровными, слишком чужими.
Этот был другим.
Лицо — да, красивое, но не в человеческом смысле. Слишком резкие скулы, слишком бледная кожа, будто он никогда не видел солнца. Но глаза... глаза были не серебряными, как у остальных. Тёмными. Почти чёрными. И в них не было ни презрения, ни скуки, с которыми Рефаимы обычно смотрели на людей. Было что-то другое. Голод.
