В Скитунце пахнет солью, гарью и страхом.
Я прижимаюсь щекой к тёсаному бревну дозорной вышки. Древо сырое, оно дышит холодом сквозь мою старую волчью безрукавку. Внизу, во внутреннем дворе крепости, князь Всеслав толкает речь. Я не слышу ни звука. Ни рева его луженой глотки, ни лязга кольчуг дружинников, ни воя ветра в печной трубе. Для всего мира там, внизу, гремит железо и бьются оземь тяжелые кулаки. Для меня — только серая рябь лиц и дым из сотен ноздрей.
Моя тишина началась пятнадцать зим назад. Маревый упырь выдул мне крик прямо в уши, когда я вытаскивал сестренку Лелю из гнилого ручья. Сестру он утащил под корягу навсегда, а мне оставил этот дар: мир без человеческого шума. Зато теперь я чую ложь по запаху паленого волоса, вижу дрожь земли за три версты до того, как она докатится до ног, и знаю, когда навка начинает плакать в камышах, потому что воздух вокруг неё густеет, как кисель.
Князь закончил орать. Теперь вниз спускается боярин Ждан, его правая рука. На плече у него лежит секира, но смотрит он на меня. Они всегда смотрят так, будто я болотная нежить, которую пустили погреться у общего костра лишь по великой нужде. Так и есть.
Ждан поднимается ко мне по скрипучей лестнице. Дерево стонет под его весом, жалуется на каждый шаг. Мне даже оборачиваться не нужно.
— Князь велел тебе идти, — говорит он.
От слов Ждана несет мертвечиной. Не той, сладковатой, что идет от могильных курганов, а сухой, бумажной мертвечиной княжеских указов. Он боится Мары больше, чем мы все вместе взятые, и прячет свой страх за печатями Перуновых волхвов, пришитыми к воротнику.
Я спрыгиваю с лестницы прямо перед ним. Пыль ударяет в подошвы тяжелым глухим ударом. Показываю два пальца, затем провожу ребром ладони по горлу.
Два дня пути до Глухой межи.
Он кривится, достает из-за пазухи берестяную грамоту, свернутую в трубку, и сует мне под нос. Там печать князя и размашистый почерк самого Всеслава. Я не умею читать буквы, но я читаю смыслы. От свитка веет жадностью. Желанием всё заглотить, подмять, сделать ровным и мертвым.
Рядом со свитком падает кожаный мешочек. Тяжелый. Золото звенит для тех, кто слышит. Для меня звон металла звучит как треск льда над полыньей — коротко и смертельно опасно.
— Ты доведешь отряд до Сердца Мары, — рычит Ждан, наклоняясь ко мне. От его бороды пахнет дешевым медом и рвотой. — Ты знаешь тропы. А это…
Из другого кошеля он достает серебряный обруч. Тонкий, витой, с впаянным в центр синим камнем-слезкой. Оберег высшего порядка. Такие носят верховные волхвы. Но камень внутри тусклый, больной. Внутри него ворочается чужая воля.
