«Последний холст»
Васильевский остров, Санкт-Петербург.
За шестнадцать минут до конца.
Он знал, что не успеет.
Рука дрожала, и тонкая кисть из колонка выскальзывала из пальцев, как мокрая рыба. Из окна мастерской на пятом этаже старого доходного дома тянуло гарью, но не той, что бывает от костра или печки. Пахло палёной изоляцией, битым кирпичом и почему-то — сладковато, приторно — жжёным сахаром.
Небо за окном перестало быть небом.
Оно лежало на городе, как серое ватное одеяло, тяжелое, шевелящееся. В нём вспыхивали и гасли беззвучные зарницы. Они не освещали, а наоборот — высасывали свет.
Андрей Ильич не помнил, сколько ему лет. Кажется, шестьдесят четыре. Или шестьдесят пять. Всё, что у него было, — этот холст, эта краска и этот звук.
Звук.
Низкий, утробный гул шёл не снаружи, а откуда-то из-под земли. Будто сам город — весь этот каменный, вросший в болото исполин — наконец застонал от боли. Люди на улице уже не кричали. Кричать было некому. Только ветер гонял по мостовой чьи-то бумаги.
Андрей Ильич работал.
Он делал это не потому, что верил в спасение. И не потому, что хотел оставить след. Он работал, потому что был художником. А художник пишет, пока видит. Даже если видит конец.
Холст был уже почти готов. Он писал его шесть лет. Слой за слоем, лессировка за лессировкой. Пейзаж? Нет, не пейзаж. Скорее, попытка удержать то, что ускользало. Там, на холсте, был город. Но не тот, что за окном, а другой — залитый низким янтарным солнцем, с мокрыми гранитными набережными, с отражениями фонарей в чёрной воде каналов, с криками чаек.
Город, который он помнил.
Город, который он любил.
Город, которого больше не было уже в эту самую секунду.
Стены вздрогнули. С потолка посыпалась штукатурка, серым порошком оседая на палитру. Андрей Ильич не обернулся. Он выдавил на стекло немного синей краски. Кобальт. Или ультрамарин? Он уже не различал. Зрение плыло.
Где-то вдалеке, со стороны залива, что-то рухнуло. Тяжело, как падает на пол мокрое пальто. Потом ещё раз. И ещё.
Он кивнул сам себе.
— Да, — сказал он вслух. Голос был сухой, как осенний лист. — Да, пусть так.
Он думал о том, что краска — это тоже пыль. Просто очень мелкая, очень красивая пыль. И человек, который трёт камень о камень, получает порошок, а потом смешивает его с маслом, чтобы обмануть смерть. Но смерть всегда рядом. Она в этом гуле, в этом ветре, в этой падающей за окном тени.
Он обмакнул кисть.
И тут случилось странное.
Рука перестала дрожать. Не потому, что вернулись силы. Просто всё тело вдруг стало лёгким, как полый стебель. Он понял, что умирает. Не от радиации — она ещё не успела дойти. А от самого ужаса. Сердце, много лет работавшее как часы, вдруг сбилось с ритма.
