Иришка проснулась от того, что кто-то смотрел на неё.
Она не открывала глаза — лежала тихо, прислушиваясь к себе. За пятнадцать лет жизни в Погорелке она научилась чувствовать чужое присутствие за версту. Бабка Нюра говорила: это первый признак ведьмы. Обычные люди просыпаются, только когда их тронут. Ведьма просыпается, когда на неё просто смотрят.
— Не притворяйся, — раздался знакомый скрипучий голос. — Всё равно не обманешь.
Иришка открыла глаза. На краю её кровати сидела бабка Нюра и смотрела на неё в упор. Как она попала в дом — отдельный вопрос. Дверь была заперта, окна тоже, а бабка Нюра в свои восемьдесят с лишним лазать по стенам точно не могла. Но она сидела здесь, старая, сморщенная, с вечным платком на голове, и смотрела. В темноте её глаза блестели — не как у старой женщины, а как у той, кто видит то, что скрыто от других.
— Ты чего, баб Нур? — спросила Иришка, садясь. — Случилось что?
Она зевнула и потянулась, косясь на окно. За ставнями ещё было темно — даже петухи не пели. Самая глухая пора ночи, когда обычные люди спят, а ведьмы собираются на Лысую гору. Или, как в случае с бабкой Нюрой, приходят в гости без приглашения.
— Случилось, — сказала бабка Нюра. — Ты выросла.
Иришка усмехнулась. Это она знала и без бабки Нюры. В зеркало смотрелась каждый день — давно уже не та кудрявая девчонка, что впервые переступила порог старого дома у леса. За десять лет учёбы она вытянулась, стала выше матери, плечи развернулись, руки налились силой. Деревенские парни косились, но близко не подходили — знали, с кем имеют дело. Погорельская ведьма, внучка того самого Димы, который когда-то спас деревню от тьмы.
— И что? — спросила она, натягивая одеяло до подбородка. Ночь была тёплая, но от бабки Нюры веяло холодом — не физическим, другим. Тем, что бывает, когда кто-то долго ходит по границе между мирами.
— А то, что время пришло. Одевайся и пошли.
— Куда?
— Ко мне. Разговор есть. Долгий.
Бабка Нюра поднялась и, не говоря больше ни слова, вышла. Дверь за ней даже не скрипнула — хотя скрипела всегда, сколько Иришка себя помнила. Это была не магия — просто бабка Нюра знала, где нажать, чтобы не издать звука. Или, может, магия. С ней никогда нельзя было понять наверняка.
Иришка посидела пару секунд, потом встала и начала одеваться. Спорить с бабкой Нюрой было бесполезно — если она сказала «пошли», значит, пошли. Иришка усвоила это ещё в пять лет, когда впервые пришла к ней учиться. Тогда она думала, что старуха просто вредная. Потом поняла: бабка Нюра никогда не тратит слов зря. Если зовёт — значит, так надо.
