В одном спальном районе почти на окраине города, где парковые скамейки знали больше сплетен, чем почтовый ящик напротив, жила «стиль штучка койка» с необычной судьбой.
Называли её просто – «штучка койка».
Койка штучка жила напротив парка, в бутике, где свет лился круглый год; от такой яркости её волшебный матрасик всё время напевал – будто каждую третью ночь купался в солнечных лучах и рассказывал анекдоты.
По утрам она не вставала – запевала: то бархатным басом, то тонким фальцетом, будто всю ночь слушала ретро‐подкасты для бессонных.
Её хозяев, местный любитель‐музыкант, называл её добрым стариком, который предпочитает петь, а не ворочаться.
Он иногда вставал в шесть, налипал на кружку чая и слушал, как штучка койка сочиняет утренние мелодии – меланхоличные, как длинная дорога, или игривые, как дети, пролетающие на самокатах.
Волшебный матрасик приключений у штучки койки был гибкий – не только потому, что принимал форму гостя, а потому, что умел гнуться от настроения стильной койки.
Весной он покрывался сомнением («Лежать ли лицом к окну или к двери?»), испытывая тонкую тревогу перед первым ветром и первой распахнутой форточкой.
Осенью философствовал («А что значит идеальное положение для сна?»), листая мысленные страницы прошлого лета.
Зимой дрожал от холода и, подернутый инеем, напоминал старую гармошку, собирающуюся на последнюю песню.
А летом… летом он начинал петь, и этот голос тянулся по аллее, как ленточка от воздушного шарика.
Пение летнего волшебного матраса стало местной легендой парка: вибрации шли прямо в уши, и даже пыльные мотыльки пританцовывали под одеялом.
Он напевал серенады под окнами, колыбельные прохожим и, когда жара становилась невыносимой, выдавал оперные арии про холодный компресс и шустрый ветрячок - дуноватор.
Люди приходили в парк, садились на скамейки и слушали – бесплатно, как на концертах в бархатных штанах.
Иногда кто‐то приносил чек на старую грампластинку и незаметно подкладывал её в карман поэта – за искру вдохновения; любитель‐музыкант потом говорил, что волшебный матрасик помнит все музыкальные проигрыши и делает из них собственные ноты.
