Девочка не плакала. Слезы кончились еще тогда, когда отец заслонил ее своим телом, и деревянная дверь лачуги разлетелась в щепу. Одна из щепок, длинная и острая, вонзилась ей в живот, когда она заползала под кровать, – но боль пришла позже. Сейчас под кроватью было темно и пахло кровью – своей и чужой, перемешанной с пылью и соломой. Лира зажимала ладонью глубокую рану на животе и считала удары своего сердца. Раз, два, три. Мать упала у порога, растянувшись ничком, и больше не двигалась. Младший брат, трехлетний Йен, всхлипнул один раз – коротко, как надломленная ветка, – и смолк навсегда.
Она видела только сапоги. Грязные, в запекшейся грязи, с тяжелыми подковами на каблуках. Левый был с изъяном – железная пластина криво прибита, один гвоздь торчал наружу, другой ушел вглубь, пробив кожу. Когда убийца повернулся, сапог скрипнул – металл о металл, сухой и мерзкий звук, похожий на визг мышеловки.
– Тут еще один, – сказал кто-то с порога. Голос был чужим, равнодушным. – Мелкий.
– Не трогай, – ответил тот, в сапогах. – Пусть подыхает сама.
В этот момент скрипнула половица в углу – там, где стоял соседский мальчишка Эйрик. Он прибежал к ним играть еще засветло, да так и остался. Лира услышала, как он всхлипнул – тихо, испуганно. Сапоги развернулись в его сторону. Лира хотела закричать: «Беги!», но из горла вырвался только сип. Она услышала торопливый топот маленьких ног, хлопок двери в задней стене – и тишину. Убийца не стал его преследовать – хмыкнул разочарованно и пробормотал что-то себе под нос.
А потом раздался голос отца. Громкий, отчаянный, каким он никогда не говорил при жизни: «Я иду!»
Что-то с грохотом упало на стол, покатилось – медная сковорода, гордость матери. Убийца резко развернулся, сапоги скрипнули опять, и все его внимание переключилось туда, где у задней стены стоял Томас. Лира не видела отца – только слышала его дыхание, тяжелое и прерывистое, – но поняла: он отвлек убийцу на себя. Дал Эйрику уйти. Дал ей – еще несколько мгновений.
Они ушли так же внезапно, как пришли. Дверь осталась висеть на одной петле, сквозь щель пробивался серый предрассветный свет. Лира лежала под кроватью, пока солнце не поднялось выше крыш, пока не заорали петухи, пока соседка не зашла проведать – и не закричала, увидев бойню.
Лира ничего не помнила потом. Как ее вытащили, как несли к лекарю, как тот покачал головой и сказал: «Безнадежна». Как ее бросили в канаву у городской стены – туда свозили трупы бедняков, чтобы сжечь за городом. Она лежала среди мертвых двое суток. На рассвете третьего дня она открыла глаза.
