Я очнулся на ударе.
Не до него и не после. Ровно на нём: правая рука шла вниз, молоток лёг в заготовку, от заготовки отскочила искра и погасла на фартуке. Всё это сделал кто-то, кем я был.
Рука пошла вверх снова.
Я смотрел на неё и держал в голове одну простую мысль: это не моя рука.
У моей на тыльной стороне с девяносто четвёртого года косой ожоговый шрам в полтора сантиметра — память о том, как я проверял температуру ванны без рукавицы. Здесь кожа была чистая и очень молодая.
Молоток я уронил.
— Не стой, — сказали за спиной.
Голос был старый и спокойный, и в нём не было ни удивления, ни вопроса. Так говорят человеку, который уже двести раз это слышал.
Я не обернулся. Я смотрел на наковальню.
На ней лежала железная полоса, тёмно-красная по кромке и оранжевая в середине.
Градусов восемьсот в середине, может восемьсот пятьдесят. По краям ушло ниже семисот, и бить туда было уже нельзя: холодное железо под молотком не течёт, оно трескается.
Я знал это так же твёрдо, как собственное имя.
Собственное имя, кстати, я тоже знал. Виктор Ильич Горелов, сорок два года, инженер-металлург, двадцать лет термообработки и экспертиз по отказам на заводе, который я мог бы начертить по памяти с закрытыми глазами.
И я знал, чем это кончилось.
На меня опрокинулся штабель труб у третьего пролёта: сложили в четыре яруса при норме в три и не поставили подкладки. Двадцать лет я писал в заключениях, что причина отказа — нарушение правил складирования.
Красиво закрыл тему.
— Петька.
Я обернулся.
Старик сидел на низком чурбаке у горна и держал ногу на рычаге мехов. Сухой, в прожжённой рубахе, с короткой белой бородой, которую, судя по неровному краю, он стриг сам и без зеркала. Лет семьдесят. Глаза у него были молодые и злые.
— Полосу спалишь, — сказал он.
Он качнул ногой. Меха пошли, в горне поднялось и опало, и по верху угля побежал тот самый сквозной жёлтый свет, который на заводе я видел только через синее стекло.
Горн был на древесном угле, меха кожаные и рычажные, с продранной заплатой на боку.
Я повернулся к наковальне и поднял молоток.
Полосу надо было сунуть обратно в горн. Объяснять старику, почему внук вдруг встал и забыл, как держат инструмент, мне сейчас было нельзя.
Поэтому я сделал то, что умел: взял клещи, убрал заготовку в самое пекло под дутьём и накрыл сверху кучкой угля, чтобы грелось равномерно.
Старик смотрел.
— Это зачем?
— Чтоб не только сверху брало, — сказал я.
Голос у меня был чужой. Высокий, с мальчишеской трещинкой на последнем слоге.
Старик пожевал губами.
— Ну-ну, — сказал он.
