Первого мая две тысячи тридцать четвёртого года Василиса проснулась от холода.
Не от будильника, не от Гашиного «мама, вставай, уже светло», не от того, что Егор, собираясь на службу, уронил в сенях ведро, — от холода. Он забрался под одеяло со стороны ног, как кошка, которой не разрешают на кровать, и лёг на пятки.
Она полежала, не открывая глаз, и попробовала понять, что не так.
В доме на Верхне-Кирпичной, тринадцать, по утрам всегда пахло. Это было первое, что она узнала о нём восемь лет назад, когда приехала из Москвы с чемоданом, ипотекой и уверенностью, что продаст бабкину избу за месяц: дом пах. Печным теплом, сушёной мятой, вчерашним хлебом, кошачьей шерстью, воском. И ещё чем-то, чему она тогда не знала названия, а теперь знала: тем, что за печкой кто-то есть и этот кто-то уже встал.
Сейчас пахло только холодом. Чистым, весенним, пустым. Как в магазине, где ещё не завезли товар.
Василиса открыла глаза.
Егор спал рядом, отвернувшись к стене, натянув одеяло до уха. Первомай у участкового — день не выходной: с девяти на площади, потом на набережной, потом до ночи разнимать тех, кто слишком хорошо отметил. Будильник стоял на семь. Было без двадцати шесть.
Она вылезла из-под одеяла, сунула ноги в тапки — тапки были ледяные — и пошла на кухню.
Печь стояла холодная.
Не остывшая — холодная. Василиса приложила ладонь к белёному боку, туда, где кирпич даже в июле оставался тёплым, как спина спящей собаки, и отдёрнула руку. Камень. Просто камень. Белёный, гладкий, с трещинкой у шестка, которую Агафья когда-то замазала глиной с конским волосом.
На шестке не было блюдечка.
Каждое утро — с первого её утра в этом доме — на шестке стояло блюдечко. С отбитым краем, синее, с золотой каёмкой, стёршейся до бледной полоски. Из него Фрол Евсеич пил чай. Шумно, отдуваясь, с присвистом, как пьют чай купцы в старых фильмах, — и Василиса давно перестала замечать этот звук, как перестают замечать тиканье часов. Блюдечко мыли вечером, а к утру оно снова стояло на шестке, с чаем, с плавающей в чае мятой, и иногда — если Фрол Евсеич был в духе — рядом лежал сухарик для Модеста. Модест сухарей не ел. Сухарик лежал из принципа.
Блюдечка не было.
Она заглянула за печку. В узкую щель между печью и стеной, где на старом ватнике, в окружении пуговиц, напёрстков, огрызков карандашей и Гашиных потерянных заколок, обычно ворочался, сопел и бормотал во сне домовой.
Ватник лежал. Пуговицы лежали. Огрызки карандашей лежали аккуратной кучкой, по росту, как никогда не лежали.
