Пятница, начало шестого. Третий гудок, четвёртый, восьмой.
Дмитрий Валерьевич трубку не брал. Со среды не брал. В понедельник клялся здоровьем ребёнка, что во вторник всё придёт. Он покупал у меня оснастку под свою линию седьмой месяц и был должен почти две аренды.
Ребёнок, наверное, был здоров. Деньги не пришли.
Я положил телефон на стол экраном вниз и посмотрел в окно конторки.
Окно у меня выходило прямо в цех, потому что конторку я собрал сам из старой бытовки, поднял на полметра и врезал стекло, чтобы видеть участок целиком. Мужики называли это аквариумом. За стеклом гудела вытяжка, сипел компрессор, где-то в глубине визжала болгарка, и всё это вместе давало гул, под который хорошо думается о деньгах.
Денег не было.
Цех я взял четыре года назад, когда ушёл с большого завода и позвал за собой пятерых. Первый год мы вылезали из долгов, третий я думал, что вылезли, а четвёртый дотянул до этой пятницы.
Денег не было.
То есть на зарплату было. На зарплату я всегда откладывал первым делом, потому что мужики шли ко мне за конкретной суммой, и если бы эта сумма хоть раз пришла с опозданием, я бы остался один в цеху с очень дорогими станками. Но после зарплаты оставалась дырка размером с аренду, и заткнуть её было нечем до понедельника.
Я взял ручку и написал на бумажке три строки. Потом зачеркнул вторую. Потом зачеркнул первую и понял, что зря начинал.
За стеклом через двор шёл Саныч.
Шёл он неспешно, вразвалочку, в своём ватнике, и нёс канистру. Канистра была пятилитровая, белая, и Саныч нёс её на отлёте, хотя пять литров для его рук ничего не весили. Незаметно он идти даже не пробовал. Шёл через середину двора, мимо ворот, мимо камеры, не торопясь.
Я смотрел на него секунд десять.
В этой канистре не могло быть ничего, кроме пива. Саныч не пил спирт, не пил водку на работе и себя пьющим не считал. Он считал себя человеком, который держит норму. Норма у него была одна и та же, каждый день с обеда, и после этой нормы он работал лучше, чем весь остальной участок трезвым.
В понедельник я собирался с ним разговаривать. Уже третий понедельник подряд собирался.
Я встал, взял со стола кружку с холодным чаем и вышел из конторки.
В цеху пахло горячей стружкой, маслом, сваркой и всегда подгоревшим кофе, хотя кофе тут пили двое.
Гера стоял у фрезерного и что-то мерил. Здоровый, бритый, в футболке при пятнадцати градусах в цеху, потому что ему всегда жарко. Меня он заметил спиной и сразу начал говорить громче, чем нужно.