Я всегда считала, что моя жизнь скучна до зевоты. Ну, знаете: квартира с вечно капающим краном, работа в банке, где я проверяю чужие ошибки в документах, кот Василий, который спит 23 часа в сутки, и борщ по вторникам. Борщ — это святое. Мамин рецепт, свёкла с грядки, сметана из магазина напротив. Если бы меня спросили: «Вера, что самое страшное может с тобой случиться?» — я бы ответила: «Просроченный кредитный договор или внеплановая проверка налоговой». Как же я была наивна.
В тот вечер вторник тянулся как жвачка на подошве. Часы на кухне показывали без десяти восемь, за окном моросил осенний дождь, а у меня на плите в кастрюле булькало будущее величие. Я помешивала свёклу длинной деревянной ложкой — той самой, с обгоревшим концом, которую мама обещала выбросить ещё в прошлом году. На плите шипела сковорода с луком и морковкой. Пахло чесноком, укропом и домом.
— Ну, Василий, — обратилась я к рыжему комку шерсти, который оккупировал стул у батареи. — Сегодня борщ будет огонь. Может, даже добавлю фасоль.
Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением глубокого презрения и снова закрыл. Фасоль он не одобрял.
Я подошла к холодильнику, чтобы достать томатную пасту, и тут заметила странность. Свет на кухне моргнул. Один раз. Второй. Лампочка у нас была новая, энергосберегающая, купленная в прошлом месяце после того, как предыдущая лопнула с фейерверком искр прямо надо мной во время мытья посуды. Я тогда чуть инфаркт не получила. Но сейчас... сейчас свет мигал как-то ритмично, будто передавал азбуку Морзе.
— Только не это, — пробормотала я, нашаривая выключатель.
Щёлк. Свет погас.
Тьма на кухне стала густой и вязкой, словно её налили в комнату из ведра. Даже окно, за которым ещё полчаса назад горели фонари, теперь казалось чёрным квадратом. Я моргнула — и в следующую секунду заметила свечение.
Оно исходило от кастрюли.
Борщ светился. Зелёным. Ядовито-зелёным, как те маркеры, которыми моя коллега Оксана выделяла ошибки в отчётах. Пузырьки поднимались со дна и лопались на поверхности с тихим хлюпающим звуком, похожим на смех. Я замерла, сжимая ложку так, что побелели костяшки.
— Это галлюцинация, — сказала я вслух, потому что в темноте разговаривать с самой собой было не так страшно. — Я переутомилась. Или съела просроченную сметану. Или...
Я не договорила. Кастрюля дёрнулась. Не закипела — нет, она именно дёрнулась, как живая, и сделала маленький шажок в мою сторону. По плитке проскрежетали её ножки.
— Не надо, — прошептала я.
Кастрюля сделала второй шаг. Крышка на ней приподнялась, и из-под неё повалил не пар, а густой туман цвета гнилой зелени. Внутри что-то заурчало — низко, угрожающе, как трактор на холодном пуске.
